# Облом

Васильич

В. Кириллов.

«Облом»

Маленькая такая повесть в четырех главах.


Когда рукой, не знающей печали,

Ласкаю струны я у старой лютни,

Тогда текут из чрева инструмента

Ленивые сонеты и баллады.

Так иногда, негаданно–нежданно,

Рука сама потянется к бумаге,

Чтоб записать историю. И тихо

Чернила превращаются в слова.

Листайте же страницу за страницей –

Отсюда начинается рассказ.

Билли Шейкспирт. «Король и лира».

Глава первая.

Под сенью солнечных часов.

Солнечные часы на подоконнике показывали половину двенадцатого ночи.

Неизвестно почему, но генерал Витольдас Карасявичус, главнокомандующий бронетанковыми силами, литовец по национальности, предпочитал работать по ночам. Вот и сейчас он смотрел на часы и наблюдал, как тень от тоненького платинового стерженька подбирается к полуночи. Она кралась медленно, неумолимо отмечая прожитое время. Лениво и незаметно она подбиралась к делению, этой узкой грани между прошлым и будущим, той черте, что отделяет один день от другого.

Тихо отбарабанил своим серебряным колокольчиком механизм часов, отмечая, что ночь вступает во вторую свою фазу. Генерал посмотрел на свои светящиеся наручные, песочные часы, и отметил, что они спешат на две песчинки.

Сквозь открытое окно до генерала донесся далекий лязг и грохот. Это звонили куранты на башне Спасателей. Колокола с курантов генерал недавно приказал снять и переплавить с целью пополнения бронетанковых сил. Кстати сказать, они составляли десять бронетранспортеров, шесть бронетанков[1], тридцать две бронетачки и шестьдесят броне– детских колясок. Правда, мало для такой страны, как наша? Генерал тоже так считал, и уже давно мечтал о расширении парка бронетехники, но не видел другого способа, кроме как переплавить колокола, благо, что прецедент был – вспомним Петра Великого. Генерал любил печальный перезвон колоколов, поэтому никак не мог решиться – сердце кровью обливалось. Но на военной службе нет места сантиментам, поэтому устав взял верх над чувствами, колокола были сняты, бронетанковые силы пополнены, а вместо колоколов на башню присобачили всяческий железный лом – бочки из–под солярки, обрезки рельсов и прочее утильсырье, которого, благодаря вопиющей бесхозяйственности нашего народа, в стране было предостаточно.

«Да, вот и еще одни сутки списаны со счета», – промелькнуло у генерала где–то в глубинах подсознания. Он достал зубами из кармана фирменную ручку «Паркер» с золотым пером, не спеша стащил с правой ноги ботинок и взял ручку указательным и большим пальцем. Он всегда писал правой ногой, так как обе руки у него были оторваны шальным эрэсом под Кабулом.

«Да, стареем, стареем», – опять–таки подумал генерал, и почесал правым ухом за левым. Ночь определенно не прошла даром: две мысли за ночь – так много генералу думать еще не приходилось. Как известно, чин генерала и должность главнокомандующего не так уж сильно развивают мыслительные способности. Если таковые вообще имеются…

Он посмотрел на люстру, затянутую многослойной паутиной, в которой билась муха, мысленно плюнул на ее пыльные, давно не мытые плафоны, и подтянул к себе папку с бумагами.

Бумаг было немного. Быстро поставив на каждой из них по размашистому кресту, известному во всем управлении как подпись Карасявичуса, он оттолкнул папку, и впервые за всю жизнь в этом кабинете задумался, чем бы ему заняться дальше. В старые добрые времена бумаг было значительно больше, их хватало на всю ночь, и ни о чем подобном генералу задумываться тогда не приходилось. Но старые добрые времена безвозвратно ушли…

…Вообще, любимым развлечением генерала была рыбалка. Он очень любил посидеть с удочкой, покурить дорогую сигару, посвистеть себе под нос незатейливую мелодию… Да, рыбалку он любил, но сегодня и об этом не могло идти речи: двух последних рыбок – гуппи и скалярию – он выловил из аквариума еще вчера, а новых, по чьей–то головотяпской оплошности, еще не привезли.

Карасявичус вдруг почувствовал, как его виски начинает сдавливать тупая боль. В последнее время это превратилось в сущее проклятие – у генерала был запущенный склероз сосудов мозга. Так больше продолжаться не могло…

Он осмотрелся вокруг затуманенным взором в поисках пистолета. А пистолет лежал на столе, тускло отсвечивая вороненым боком и подмигивая отверстием ствола. «Нет, нет, что это я? – в панике подумал генерал. – Я еще не стар, столько дел еще надо переделать! Да еще этот Пальцин застрял, как заноза в…» – он не удержался и хрюкнул от смеха, хотя и понимал, что посадить занозу в это место – весьма и весьма непросто, нужен особый талант.

Нажав пяткой на кнопку звонка, он откинулся в кресле и стал ждать адъютанта. Ждать пришлось недолго: через минуту в дверь, протирая заспанные глаза, ворвался молодой розовощекий лейтенант – адъютант генерала.

– Звали, товарищ генерал? – скороговоркой выпалил лейтенант, спросонья нарушая протокол.

– И как ты только догадался, – процедил сквозь зубы генерал. На него вдруг напала раздражительность. Но, видя, как сжимается от страха в комок лейтенант, он взял себя в руки.

– Закурить дай, – уронил он, не глядя в сторону адъютанта. Тот засуетился: добыл из стола сигару, обрезал кончик перочинным ножом, сунул ее в зубы генералу, отошел в дальний угол кабинета и, тщательно прицелившись, выстрелил из огнемета.

Бумаги на столе вспыхнули противоестественным синим пламенем. Адъютант уронил огнемет, схватился за голову, потом бросился к столу и начал колотить по нему руками, пытаясь сбить пламя. Он был в ужасе. Но на генерала вдруг спустилась вялая меланхолия.

– Пятнадцать суток расстрела через повешенье на электрическом стуле! – генерал любил бородатые шуточки. – Испарись!

Лейтенант проворно бросился к двери. На его лице сияла счастливая улыбка – дешево отделался, в гневе генерал был страшен, могло быть и хуже.

«Да, распустилась молодежь, – думал генерал. – Неряшливые, пуговицы нечищеные, морды нестранные, сапоги неглаженые – бардак, бордель какой–то. Волосы по уставу отращивать нельзя, так они догадались – отращивают на…» – генерал опять хрюкнул. Почему–то мысль об этом многострадальном органе вызывала у него смех, как от щекотки.

Он докурил сигару и плюнул окурком, стараясь попасть в диск бронетелефона правительственной связи. Он не боялся, что от этого что–то загорится – все, что могло гореть, уже сгорело.

Будь генерал Карасявичус чуть помоложе, он бы, конечно, нашел себе занятие. Например, он очень любил настольный теннис. Даже лишившись обеих рук, он не забросил тренировки, а приспособился держать ракетку в зубах, добившись таким экзотическим способом неплохих результатов, которые потом были раздуты сотрудниками до нереальных масштабов. Партии нередко заканчивались далеко заполночь. Но с годами ему становилось все труднее перебегать от одного конца стола к другому, все сильнее мучила одышка. А звать в напарники адъютанта генерал считал несолидным.

Одно время он пытался играть сам с собой в настольный хоккей. Но эта игра заставляла его рваться на части: ведь на табло было написано «ЦСКА» и «Спартак», а генерал так и не решил, какую команду он любит больше. Ну и забросил. Шашки он не любил, а шахматы считал игрой политической, а потому опасной. А так как вкусы и привязанности генералов бывают, как правило, вкусами и привязанностями большинства подчиненных, то никто в управлении в шахматы не играл.

Карты генерал презирал и считал пошлым атрибутом загнивающего Запада, а домино ему казалось игрой плебеев и хамов.

Оставалось одно: послушать музыку, благо, что его любимый громофон стоял в кабинете на тумбочке. Но свою любимую пластинку с записью песни «Взвейтесь кострами, синие ночи» он недавно по оплошности разбил, а другой у него не было.

Кстати, у генерала были весьма нетривиальные музыкальные пристрастия. Он не любил эстраду – слишком много шума и мало толка. Тупо и, надо полагать, инстинктивно ненавидел рок: если вы такие умные, то почему строем не ходите?! Когда у милиции не хватало сил, чтобы справиться с каким–нибудь доморощенным рокерским «Вудстоком» и начальник МВД просил у генерала подмоги, тот испытывал жгучее наслаждение: ведь ничего без меня не могут! И тут же высылал роту солдат на бронетачках.

Классическую музыку он тоже не любил, поскольку не понимал, но на концерты в Большой зал консерватории иногда заглядывал. Но так и не смог постичь, почему дирижер стоит лицом к оркестру, а не к зрителям?!!

Единственное, что заставляло генерала блаженно трепетать, это песни детского и юношеского хора имени Пятницы и Робинзона Карузо. А вот хор имени Понедельника и Вторника он недолюбливал – понедельник день тяжелый, даже для генералов. Нет, особенно для генералов.

Менялись времена, менялись и нравы. Рок разрешили, и разгонять стало некого. Маневры бронетанковых сил проводились от случая к случаю, все реже и реже, да и те немногие, что проводились, сводились главным образом к классическим выездам на охоту, пикникам на лоне природы, стрельбой шрапнелью по пролетающим галкам и пошлейшему распитию тормозной жидкости из различных гидравлических систем бронетанков. Механики–водители командировались к реке – ловить рыбу на универсальную приманку, более известную широкому кругу читателей как граната «Ф–1» или «лимонка». Потом варили уху – по–военному, с осколками. А наутро все просыпались с распухшими лицами и с головами, на которых явственно прощупывались углы. Нередко с бодуна приходилось мучительно вспоминать: ну что за сволочь завязала узлом пушку бронетанка?!! Или еще лучше: куда девался механик–водитель БТРа, почему шашлык накануне был весьма непривычного вкуса, и откуда, черт возьми, этот череп, надетый на ствол пулемета? Позор!!! Что делать? А как всегда: механика объявляли дезертиром и врагом народа, а потом тихо и незаметно спускали концы в воду.

…Генерал медленно бродил по кабинету. Он был величиной со средних размеров волейбольную площадку – Карасявичус страдал клаустрофобией. Стены кабинета были оббиты коричневой кожей. Прямо напротив стола на стене висела огромная карта мира. Правда, генерал чаще всего использовал ее не по прямому назначению, а как средство эмоциональной разгрузки. Иностранные слова генерал переваривал с трудом, а поскольку, сами понимаете на пяти шестых суши названия были иностранными, то это вызывало у генерала весьма болезненную реакцию, выражавшуюся в несварении желудка и в жгучем желании завоевать мир. Рядом с картой висел лук и колчан со стрелами. Когда генералу становилось особенно хреново, он брал в ноги лук и выпускал по карте стрелу за стрелой, стремясь попасть в точку с надписью «Вашингтон». Таким образом, вся Америка и часть Атлантического океана были истыканы стрелами до такой степени, что напоминали дуршлаг.

Единственное место на карте, помимо Советского Союза, была надпись в правом нижнем углу: «Политическая карта мира. Главное управление геодезии и картографии СССР. Москва. 1963 год». Генерал, конечно, не знал, что такое Геодезия и Картография, но слова звучали таинственно и внушительно, а поэтому казались научно–обоснованными ругательствами против всяческих врагов и шпионов. А слова «СССР», «Москва» и «1963 год» заставляли генерала надуваться от спеси, гордости и значимости. «Вот вам, – думал он. – Москва, СССР – так просто не раскусишь! No pasaran!»

Последние слова, как объяснил генералу кто–то из ехидных подчиненных, означали: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а слово «пролетарии» вызывало у него зыбкую аналогию со словом «летать». То, что слово могло образоваться от глагола «пролетать», в голову генералу не приходило.

…В открытое окно снова донесся далекий лязг и грохот курантов. Два гулких удара в бочку из–под солярки, затем дребедень и треньканье рельсов разного калибра, в котором при известной музыкальной фантазии можно было угадать первые такты государственного гимна.

Зашумел механизм солнечных часов на подоконнике, отбивая два звонких удара. Адъютант, просунувши голову в специально проделанное окошко, прокуковал два раза хриплым голосом, кашлянул, чертыхнулся и спрятался обратно.

Слабый звон донесся до ушей Карасявичуса, и он мысленно поблагодарил Кашпировского. Дело в том, что будильник генерала с детства барахлил. Не то, чтобы совсем не работал, но…

С младых ногтей с Витольдасом сражалась вся семья, но сражение шло с переменным успехом. Одно время даже казалось, что Витольдас и его будильник окажутся победителями. Но к шестнадцати годам родня объявила тотальную войну до победного конца, и нанесла Витольдасу сокрушительное поражение. Орда врачей, вооруженных до зубов новейшей заморской техникой, все–таки отремонтировала несчастный будильник.

Витольдас пал духом. Разбираясь в причинах поражения, он пришел к выводу, что его познания в тактике, баллистике, теории ведения боя, а также в строевой и политической подготовке никуда не годятся. Поэтому, выйдя из больницы и залечив раны, Витольдас пожал заявление о приеме в военное училище командного состава, куда и был торжественно зачислен.

Время шло. Медленно, но верно поднимался Карасявичус по иерархической лестнице, и к тому моменту, как реактивный снаряд лишил его рук, Витольдас был уже полковником.

Но тот же эрэс, по всей видимости, повредил и будильник, что выяснилось уже в госпитале. Взрывная волна повредила какой–то зубчик или винтик на механизме, и он стал срабатывать через раз. Но то, за что боролся молодой Витольдас, не подходило полковнику Витольдасу Карасявичусу, особенно, если принять во внимание факт, что по выходе из госпиталя он был жалован орденом Очень Большой Гипоидной Шестерни с пятью зубчиками, повышен в звании до генерала, а затем, за выдающееся отсутствие мозгов, был назначен главнокомандующим бронетанковыми силами.

Тут–то на сцене и появился Кашпировский. Много раз он являлся с экранов телевизоров всей стране, лечил неизлечимые болезни, заряжал воду и (по непроверенным данным) аккумуляторы, а главное – чинил будильники! Та почта, которую чудодей непременно читал на каждом своем сеансе, неопровержимо свидетельствовала: количество исправных будильников на душу населения в стране резко увеличилось.

Карасявичус воспрял духом и приказал любым способом – хоть лаской, хоть таской – доставить к себе чудодея. Приказание было выполнено, и вскоре Кашпировский предстал пред ясные очи генерала. Вид он имел хмурый (видимо, в приглашении на аудиенцию таска сильно превышала ласку), смотрел из–под опущенных бровей пронзительным взглядом, и генерал с изумлением заметил, что его генеральский чин не производит на гостя никакого впечатления. Карасявичус сразу же попал под его влияние.

– На что жалуетесь? – пробурчал Кашпировский, подтягивая к себе генеральское кресло и непринужденно в него усаживаясь.

– Понимаете, доктор, – пролепетал генерал, – У меня это!

– Что это? Это бывают разные!

– Ну, это! В общем…ну…

Генерал наклонился к уху чудодея и пробормотал страшное слово.

– Понятно. Случай смертельный, но, похоже, не опасный, – смягчился Кашпировский.

– Умоляю, доктор! Я ведь генерал! Помогите! – взмолился Карасявичус.

– Сам вижу, что не ефрейтор! Ну, не знаю, не знаю…

Кашпировский взмахнул рукой влево. Генерал, против своей воли, покосился. Взмахнув рукой вправо, Кашпировский выпрямил генерала, уперся рукой в подбородок и о чем–то крепко задумался.

– Понятно… Водку пьете?!! – вдруг резко поинтересовался он.

– Нет! – отчеканил генерал.

– А коньяк? – удивился чудодей.

– Никак нет!

– А красное?!! – изумился Кашпировский и добавил вкрадчивым тоном: – Не бойтесь, я никому не скажу!

– Нет!!!

– А что же вы тогда пьете?!! – растерялся чудодей. – Может это…Как его…Чинзано?

– Понимаете, доктор… В основном…Ну, тормозную жидкость! – честно признался генерал.

– Вот!!! – Кашпировский, отдуваясь, утер пот со лба. – Вот! Потому и тормозите!

Он обошел генерала вокруг и толкнул его в спину большим пальцем:

– Снимайте штаны!

Генерал повиновался. Кашпировский с интересов склонился над хозяйством генерала.

– Так, так… интересно…А это что такое? У меня этого вроде нет…Все понятно! – он хлопнул генерала по животу. – Будем ремонтировать!

– Ампутировать?!! – ахнул генерал, и душа у него ушла в пятки.

– У вас что, еще и потеря слуха? – Кашпировский полез в сумку и выудил оттуда длинную отвертку и молоточек. Генерал затрясся.

– Эх, вы! Трясетесь, как овца! А еще генерал! – укоризненно заметил чудодей, но, смягчившись, добавил: – Не бойтесь, больно не будет, – и наставил отвертку.

Генерал закрыл глаза и стал вспоминать последнюю передовицу в «Правде». Между тем Кашпировский, нащупав что–то, прицелился и несколько раз несильно приложился молоточком.

– Все! Порядок! Можете одеваться!

Адъютант помог генералу застегнуть ширинку. Кашпировский уселся за стол генерала и принялся писать.

– Будет работать, как часы, – говорил он между делом. – Вот вам гарантийный талон. Гарантия на два месяца.

– А если он опять… того? – поинтересовался генерал.

– Гм… Ну, тогда зовите опять. Всегда рад помочь.

– Спасибо, доктор! Чем могу…того, отплатить? Ей–ей, за мной не заржавеет!

– Смазывайте почаще, тогда не заржавеет, – Кашпировский расслышал только последнее слово.

– Нет, доктор, я… Чес–слово! По гроб жизни! Благодарю за службу, – генерал вовремя вспомнил, что он генерал.

– Вот когда убедитесь, что работает, тогда и благодарите.

– Всегда рад! Вы мне так помогли! Доктор, – генерал перешел на свистящий заговорщицкий шепот. – Доктор, орден хотите? Могу устроить. Вне очереди! Будете?

– Как вам будет угодно, – Кашпировский собрал инструмент в сумку. – Ну, разрешите откланяться!

– Разрешаю! – генерал вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь правой ногой.

Генерал сдержал слово. Через месяц в обстановке особой торжественности и секретности вручили орден Чипа и Дейла третьей степени «За спасение утопающих».

…Итак, мы остановились на том, что до ушей генерала донесся слабый звон.

Генерал с благодарностью вспомнил Кашпировского. С тех памятных пор будильник его ни разу не подводил (правда, вместо энуреза обнаружился простатит, но это уже мелочи), и работал, как часы. Чудодей, видно, был не какой–то там, дело свое знал на «отлично».

«Пожалуй, орден третьей степени маловато будет, ведь всю мою семью спас от утопления», – думал генерал. Но исправлять оплошность было уже поздно, орден успели вручить, и оставалось только надеяться, что Кашпировский не обидится. Карасявичус одернул мундир и строевым шагом вышел в приемную.

Адъютант спал, положив голову на руки и присвистывая. Генерал щелкнул зубами – за неимением пальцев он всегда так звал адъютанта, когда тот находился в пределах прямой слышимости. Лейтенант мгновенно вскочил, пригладил рукой взъерошенные волосы, спросонья надел фуражку задом наперед и отдал честь левой рукой.

– Привинти протезы, – сказал Карасявичус, стараясь не глядеть на это стыдобище.

Адъютант достал из шкафа протезы, вынул из–за пояса большой блестящий разводной ключ и принялся за дело. Вскоре оба генеральских протеза были прикручены дюймовыми болтами на надлежащее место. Генерал придирчиво осмотрел их и, не найдя погрешностей, наградил адъютанта милостивым кивком головы. Тот расцвел.

– Будут звонить, – генерал кивнул на бронетелефон. – Говори, что уехал в отпуск, буду через десять минут. Понял?

– Так точно! – отозвался адъютант.

– Ну, бывай!

– Желаю приятного отдыха, товарищ генерал! – адъютант все распоряжения начальства воспринимал всерьез и понимал буквально.

Карасявичус открыл дверь и вышел в коридор. В конце коридора была малозаметная дверь, оббитая черным дерматином. С виду – дверь как дверь, только ручки кодового замка не гармонируют с обивкой, потому что зеленые, ну это уж от дурного вкуса. Но попробуйте выбить ее – ничего не выйдет. Металл, из которого она была сделана, не поддавался ни лазеру, ни автогену, ни плазменной горелке, ни даже кумулятивному снаряду. Это был своеобразный шедевр металлургии. Код двери знал только генерал. Даже адъютант, лицо, наиболее приближенное к Карасявичусу, и тот знал только две первые цифры, и то потому только, что генерал как–то проболтался, перебрав тормозной жидкости.

Карасявичус медленно набрал код и толкнул дверь. В помещении бешено замигала лампочка и заметался тревожный вой сирены. Генерал проговорил в микрофон пароль – автоматика успокоилась, из стены высунулся объектив автоматической камеры, и факт посещения генералом данного места был надежно зафиксирован. Генерал сунул палец ноги в дактилоскоп–идентификатор. Тот зажал палец и несильно заурчал. Вскоре, после легкого укола в палец и мгновенного анализа крови на ДНК, аппарат отключился, а из динамика на потолке раздался механический голос:

– Вы идентифицированы. Просьба после ухода сменить пароль в системе опознания. Всего вам доброго. Повторяю: вы идентифицированы[2]…

Внутренняя дверь распахнулась. Генерал повернулся к входной двери и принялся вращать штурвал кремальеры (его протезы новейшей конструкции позволяли производить и более сложные операции). Теперь никто не мог сюда прорваться. Система выдерживала даже прямое попадание Тунгусского метеорита, что подтверждалось как расчетами, так и полевыми испытаниями системы на Семипалатинском полигоне. Словом, это была единственнейшая и уникальнейшая в своем роде система, не имевшая аналогов в мировом системостроении. Самые светлые умы страны, а так же раскаявшиеся медвежатники[3] трудились над ней не покладая рук по заданию самого генерала не менее двух лет.

За раздвижной дверью находилась душевая секция и прекрасно оборудованная уборная. Генерал берег ее, как зеницу ока. Даже послы из блока НАТО – и то были здесь далеко не все, а только самые чистоплотные, и то только после мытья рук различными спецсредствами, антибиотиками и спиртом и сверхбдительной микробиологической проверки на чистоту.

В дальнем углу стояло чудо японской техники – суперунитаз «Queen», имевший дистанционное управление, мгновенный анализ мочи и бортовой компьютер. Он не требовал туалетной бумаги – ее функции исполняла мягкая виниловая губка[4]. Этот новейший унитаз был напичкан электроникой, был снабжен сенсорной системой подогрева сиденья и переливался разноцветными неоновыми лампочками.

Чуть поближе стояло биде – тоже японское и тоже чудо техники, но попроще. Оно уступало унитазу по части автоматизации, но все же имело сенсорную систему подогрева воды, которую, по желанию пользователя, можно было ароматизировать тем или иным дезодорантом – вкусы у всех разные.

В такой атмосфере прозаическая операция удовлетворения естественных потребностей превращалась в сплошное удовольствие. Не хватало здесь только аппаратов для получения сексуального удовлетворения, но и они уже проектировались. Впрочем, генерал в них не особенно нуждался, так как был женат и не был, как это сейчас модно, педерастом, но все же хотел завести такие устройства как ради престижа, так и вообще на всякий случай.

На противоположной стене, во всю ее ширину, раскинулся огромный плазменный экран. Путем простого нажатия кнопки генерал мог выбрать любой фильм из обширной фильмотеки, посмотреть сводку новостей – как местных, так и всесоюзных, и, наконец, связаться с любым абонентом в учреждении как по видеотелефону, только, конечно, с односторонним изображением. По правую руку стояли факс «Can–n» и компьютер «IBM–PC XT», оснащенный лазерным принтером, сканером, графопостроителем (остался с прошлых времен), и всякими винчестерами–сидюками[5]. При желании изображение можно было перекинуть на настенный экран. Вообще–то, этот компьютер предназначался для запоминания множества сверхсекретных данных и мгновенного ответа на любой вопрос – компетенция машины была всеобъемлюща, к тому же компьютер был подключен через защищенную от несанкционированного подключения сеть к учрежденческой ЭС ЭВМ «Искра – 1101», в ферритных ячейках памяти которой хранилась информация абсолютно обо всем. Но Карасявичуса не прельщали все эти электронные штучки, да и не умел он толком со всем этим обращаться, поэтому мудрый «IBM» служил ему чаще всего для различных игр с трехмерной графикой, вроде каких–нибудь «Звездных войн», до которых генерал был падок, как ребенок. Присосавшись к джойстику, как к банке варенья, он мог просиживать часами, круша направо и налево коварных космических захватчиков. Игры были несколько подкорректированы местными корифеями от информатики, так как проигрывать генерал не любил (а компьютер в поддавки не играет), и после каждого проигрыша устраивал во всем учреждении грандиознейший шухер со шмоном. Измученных шухерами адъютант, у которого постоянно изымали дефицитнейшие порнографические карты, как–то подметил стойкое соответствие количества учиненных шухеров и проигрышей. Чуть не плача, он упал на колени перед местными программистами и умолил их переделать игры в том смысле, чтобы генерал почаще попадал, а компьютер почаще ошибался. Программисты, которые и сами немало пострадали от разъяренного генерала, вняли мольбам несчастного, разработали хитрый компьютерный вирус, запустили его в систему… И с тех пор у генерала после уборной всегда было хорошее настроение, а шухеры, к немалому облегчению всех сотрудников, прекратились.

Кроме уже упомянутых аппаратов, в помещении был еще умывальник – целая система сверкающих серебром и золотом кранов. Золотые краны подавали воду горячую, серебряные – холодную. Кроме того, были еще краны для подачи соленой и минеральной воды, а еще один кран подавал зубной эликсир, по сравнению с которым «Coca–cola» казалась прокисшим пивом. И над всем этим господствовало огромное венецианское зеркало – подарок одного сподобившегося здесь побывать пентагоновского чина. Кстати, после посещения уборной рот у чина очень долго не закрывался, и все, чего от него можно было добиться, было восторженное «All right!». Когда же рот у него закрылся, а произошло это знаменательное событие уже за океаном, на совещании в Пентагоне, он высказался в том духе, что если так живут простые советские генералы (а Карасявичус всегда представлялся как «простой советский генерал»), то Америке надо побыстрее рвать когти из всякой там североатлантической дребедени, и вступать в Варшавский договор. А кроме того, учинить на земле Нового Света пролетарскую революцию. Впрочем, последнее положение своего доклада он высказал уже не в Пентагоне, а в заведении со скромным и всем понятным без перевода названием «Crazy House», куда его экстренно повинтили прямо с заседания. И правильно: нечего выдавать военные тайны!

Я не буду распространяться о прелестях душа, где струи воды били не только сверху, но и с боков, и снизу, о кафеле нежно–василькового цвета, которым была отделана душевая секция, о самогреющемся пластике стен и о светильниках скрытого освещения, которые заливали ровным светом без теней все помещение, находясь в то же время неведомо где. Если я все это стану описывать, то наша повесть превзойдет по размеру «Войну и мир», и Лев Толстой может отдыхать, а это не входит ни в мои планы, ни, надеюсь, в планы большинства читателей. Кроме того, зачем я буду травить себе душу чудесами, которые все равно никогда не увижу?

…Генерал встал, застегнулся – протезы были просто чудесными – и привел в действие механизмы унитаза. К слову сказать, кроме всех вышеперечисленных болезней, Карасявичус страдал еще и сахарным диабетом, почему и пользовался экспресс–анализом чаще, чем унитазом. Когда по жидкокристаллическому табло пробежал ряд цифр, генерал успокоенно вздохнул: содержание сахара, этиленгликоля и нитробензола в моче было нормальным. Он вышел в предбанник. Сзади опять полыхнула вспышка – недремлющая камера запечатлела факт ухода. Генерал пробормотал в микрофон новый пароль – над дверью загорелась зеленая лампочка. Он повернул тяжелый штурвал двери и отворил ее. Выйдя в коридор, он посмотрел на оставленный уголок рая, вздохнул и захлопнул дверь.

В коридоре стояла гулкая тишина. По всему длинному потолку, как по своду пещеры, струилась змейка люминесцентных ламп. Воздух был сух и прохладен, эрзац–персидский ковер под ногами – а ноги утопали в нем по щиколотку – был теплым и ласковым, что ощущалось даже сквозь ботинки. На стенах коридора были развешаны стенды и плакаты. Застекленные, висели газеты – «Правда» и, почему–то, «New–York Times». Пылилась старая стенгазета, которую время от времени, подстрекаемые генералом, выпускали молодые сотрудники управления, сдирая почти дословно статьи из наиболее читаемой в этих стенах газеты – «Красной Звезды».

В дальнем конце коридора, в специальной нише, стояла трехметровая копия мемориала из берлинского Трептов–парка. Там же, по соседству с каменным воином, всюду были натыканы старые знамена с порыжелой бахромой и лентами, на которых золотом было что–то написано. Одна из лент была почему–то траурная, и на ней было выведено: «Дорогому Лене от управления и сотрудников. Вечная память. Ура!!!». Видимо, эта лента пылилась на знамени со времен похорон Брежнева. В другой нише, сделанной напротив для симметрии, в огромной дубовой кадке росла чахлая пальма. Эту кадку молодежь использовала в качестве пепельницы. Бедная пальма стоически переносила это безобразие, но в конце концов, из–за слишком частого переполнения кадки окурками, стала потихоньку засыхать. Это заметили, и стали поливать пальму раствором сильнейшего удобрения. Но несмотря на принятые меры, процесс засыхания хотя и прекратился, но вспять не пошел. Пальма навсегда утратила свой изумительно–изумрудный цвет, и стала какой–то пепельной. Пальма была финиковая, и кое–кто в управлении (не будем показывать пальцем, хотя это был генерал) всерьез полагал, что вот–вот – и на пальме созреют финики. Поэтому всем было предписано пальму уважать и не обижать. Но молодежи, как известно, правила не писаны, поэтому кадка с пальмой по–прежнему страдала из–за переполнения бычками.

Ковер скрадывал шаги генерала. Он тихо прошел по коридору и открыл тяжелую дубовую дверь в приемную. Но, прежде чем войти, он бросил взгляд на соседнюю дверь, стеклянную. Там был буфет. Освещенный дежурным светом, он казался загадочным и таинственным. В этом неверном свете разносолы в витрине выглядели еще более соблазнительными. Генералу пришло в голову, что неплохо бы и перекусить. В такое позднее время буфет, понятно, не работал, но дежурный буфетчик в чине старшего лейтенанта находился при буфете круглосуточно, держа в боевой готовности миксеры и мармиты. Такой порядок был предусмотрен как раз на тот случай, если кто–то останется в управлении на ночь. Но в этот раз в здании не осталось полуночников, за исключением адъютантов, дневального на тумбочке, и банды вахтеров, вооруженных разнокалиберным оружием и автогенным взглядом, способным просверлить даже дверь в генералов нужник, и самого генерала. Скука и сон витали по всем запутанным переходам, носимые ветерком от вентиляторов и кондиционеров.

Тихо, чтобы не скрипнула дверь, генерал просочился в приемную – очень уж хотелось ему еще раз подловить подчиненного на нерадивости. Но тут же раздался грохот отодвигаемого стула, и адъютант вскочил из–за стола – видно, не спал, подлец этакий, так как фуражка была надета правильно, и честь он отдал согласно уставу. Видя, что распечь адъютанта на этот раз не удастся, генерал подошел к столу.

– Звонил кто–нибудь?

– Так точно, товарищ генерал, – сообщил адъютант. – Звонили только что.

«Так вот почему он не спал», – подумал генерал, и спросил:

– Кто?

– Мужской голос, не представился.

– А ты?

– Сказал все, как вы велели, – обиделся адъютант. – Обещал позвонить еще раз, попозже.

– Ладно. Ты позвони–ка в буфет, пусть пожрать принесут.

– Слушаюсь! – адъютант щелкнул каблуками и поднял трубку телефона.

А генерал прошел к себе в кабинет. Но не успел он присесть в кресло, как раздался звонок внутреннего телефона – звонил буфетчик. Сонным голосом он поинтересовался, чего принести и в каком количестве, так как генерал забыл сказать адъютанту, чего он хочет. Генерал заказал гамбургеры («Биг–Мак» отдыхает – как по массе, так и по вкусу), крекеры, пару тарталеток с красной икрой на закуску, и два капуччино. Подумав, он решил проявить заботу о подчиненном, и заказал еще два бутерброда с московской колбасой и два чая – для адъютанта. Буфетчик понимающе хмыкнул и отключился.

Вскоре в приемной снова загрохотал стул – адъютант приветствовал старлея–буфетчика. Через некоторое время, в белом халате поверх кителя, буфетчик прошел в кабинет, вытянулся по стойке «смирно» и доложил. Генерал ответил «вольно», и подозвал его к столу. Буфетчик подошел, поставил на стол принесенный поднос и сдернул полотенце. По кабинету распространился умопомрачительный запах (Елена Молоховец со своей кулинарной книгой может отправляться на пенсию…). Генерал тут же набросился на принесенные продукты, как голодный людоед на знойную блондинку, и в ушах у него запищало.

– Бутерброды с колбасой этому типу в приемной отнеси, – сказал он с набитым ртом.

– Так точно, отнесу, – отозвался буфетчик.

– Иди уж, досыпай! – к генералу явно вернулось хорошее настроение.

– Есть! – старлей повернулся и вышел.

А генерал продолжал насыщаться. Проглотив пару крекеров, он запил все душистым напитком со свежайшими сливками и уже собирался закусить бутербродом…

…И тут зазвонил телефон.


Глава вторая.

В которой мы знакомимся с остальными.

И тут зазвонил телефон. Его гнусавое дребезжание взорвало тишину ночного кабинета, и генерал чуть не свалился со стула от неожиданности. Звонок был подобен грому средь ясного неба. Когда раздался звонок, генерал как раз пережевывал кусок крекера – произведения искусства местного повара. Звонок оборвал ритмичное движение генеральских челюстей. Генерал чуть не выронил кусок на поднос, и с ненавистью уставился на возмутителя спокойствия.

Бронированная трубка аппарата подпрыгивала на хромированном корпусе. Телефон был удивительно похож на вскипевший чайник, только что пар не валил из–под крышки.

Генерал не любил этот телефон. Если все другие аппараты были приветливого цвета, ласкали уши теплым пластиком трубок, а звонили нежно, словно мурлыкая – то этот был тверд и непробиваем, имел тяжеленную трубку с чугунным раструбом внизу, а звонил как обалдевший будильник, поставленный для верности в ведро. Генерал ненавидел его ребристые бока, ненавидел герб на его диске – ненавидел потому, что ничего хорошего эти звонки не сулили. Частенько со звонка по такому телефону начиналась какая–нибудь афера или интрига. Так же по этому телефону генерала вызывали на многочисленные партсобрания, которые он предпочитал не посещать, так как отсутствие рук не давало ему возможности аплодировать, и все окружающие офицеры посматривали на генерала с тайным подозрением. Наконец, Карасявичуса раздражало еще и то, что телефон этот нельзя было ни выключить, ни уничтожить. Расчеты показывали, что окаянная машина сохранит работоспособность даже в эпицентре ядерного взрыва «мощностью от сорока до ста пятидесяти килотонн», как изящно выражаются наши средства массовой информации.

Кроме того, этот телефон имел неисправимо–дурную привычку звонить подозрительно не вовремя, вроде как председательский колокольчик извещает о том, что регламентное время истекло и пора закругляться – и именно тогда, когда вы находитесь в небывалом ударе и выразительностью своей речи готовы заткнуть за пояс даже Демосфена…

Генерал скривился и поднял трубку.

– Здорово, Георгич, – проскрипела мембрана. – Как дела? Плохо или очень плохо?

Генерал узнал этот голос сразу. Да и как ему было не узнать, если голос принадлежал второму человеку страны? Ведь это его кривая закорючка «Вице–командир земного шара Задолбаев Ц. Й.» Красовалась в последнее время на большинстве наиболее дурацких указов! Это и был Задолбаев Ц. Й., весьма серый и неприятный человек с дурными наклонностями, нечистоплотный и невзрачный, обладающий характерной внешностью карикатурного партаппаратчика – словом, нормальный советский служащий – nomen illis legio.

Кроме вышеупомянутого, он еще имел неприятнейшую привычку брызгать слюной на собеседника во время разговора, и гнилые зубы. Генерал даже из трубки ощущал запах немытого помойного ведра.

– Здравия желаю, Цербер Йорикович, – проговорил генерал таким тоном, каким хорошо говорить: «Сдохни, падаль!».

– Как семья, дети? Все нормально? – гундосил Задолбаев, явно проигнорировав генеральский тон.

– Спасибо, хорошо.

– Вот что, Георгич, – трубка выплюнула в ухо генерала очередную порцию слюны. – Тебя еще не клюнуло?

– Что вы имеете в виду?

– А вот что имею, то и…Ты посмотри кругом! Где погромы? Где беспорядки? Где, наконец, происки империалистов? Тишина! То ли дело раньше – и Вильнюс тебе, и Афган…Не соскучишься!

Здесь Задолбаев был до обидного прав. Генералу однозначно не нравилась тишина, что установилась в последнее время на задворках страны. Тишина – она всегда знак опасности. Особенно плохо, когда вот так: и опасность ощущаешь, и понять, откуда она, тоже не можешь…Вечная проблема дона Руматы![6]

Начавшиеся было там и сям народные волнения, плавно перерастающие в погромы и беспорядки, где были удачно прихлопнуты, а где – рассосались сами собой. Народные вожаки, что клялись всеми имевшимися в наличии богами драться до победного конца и «не оставлять борьбы, пока…», напившись до отвала водки и вволю набуянившись, ушли отсыпаться, после чего все (а в особенности – последствия их «развлечений») перестало их волновать. Некоторые особо сознательные и культурные поддались на уговоры «не нарушать» и «не устраивать безобразия», а некоторых особо буйных, как, например, в родном городе генерала Вильнюсе, взяли на абордаж. К захвату вильнюсского телецентра генерал имел самое непосредственное отношение и очень этим гордился до тех пор, пока не оказалось, что палку перегнули до опасного предела и надо отплевываться…Карасявичусу еле–еле удалось отмазаться, сперев все на стрелочника и подставив мелких сошек. Но так или иначе – но status quo был восстановлен, порядок наведен, и генерал начал скучать, и чем дальше – тем больше.

– Чего молчишь, отвечай! – добродушно хмыкнула трубка. – Али язык проглотил?

– Надоело, – честно признался генерал. – Надоело, Цербер Йорикович!

– Могу помочь. Дельце есть одно, если выгорит – лафа! – в трубке засопели.

– Какое? – заметно волнуясь, спросил Карасявичус.

– Август на дворе – пора урожай собирать, самое время! – в трубке раздался сухой неприятный смех.

Генерал приуныл. Он сразу же подумал, что опять колхозы страны не справляются со свалившимся на них непонятно откуда урожаем. Нет, конечно, у советского строя огромное количество достоинств[7], этого не отнимешь, но все же почему, Господи, колхозники, что составляют подавляющее большинство народонаселения, никак не могут справиться с тощим урожаем без привлечения сил городского меньшинства?!! А генерал уже устал доказывать, что пахать и боронить на бронетанке – все равно, что из пушек палить по воробьям. Но ему никто не верил (особенно те, кто видел современную бронетехнику только по телевизору). Как не бился генерал – рано или поздно приходилось капитулировать. Тогда он говорил: «Ну и хрен с вами, моя хата с краю, творите, что хотите», и приказывал частям в боевом порядке передислоцироваться в тот или иной колхоз. Прибыв туда, танкисты приматывали плуг к буксирному крюку бронетанка алюминиевой проволокой и, вздохнув, трогались пахать. Но бронетанк, не оснащенный свойственной трактору гидравликой, не заглублял плуг, а тащил его по поверхности, только слегка ее царапая. Тогда танкисты бросались в ноги генералу и умоляли его:

– Товарищ генерал, отправьте лучше на фронт! Ну сколько можно доказывать, что бронетанк – не трактор! Кто мы: танкисты или трактористы? Позор на наши седые головы!

Единственное сельскохозяйственное орудие, что мог буксировать бронетанк – это борона. К слову сказать, он был так силен, что бороны к нему можно было цеплять десятками. Но тяжелая его туша прессовала Землю в такой несокрушимый монолит, что эффект боронования сводился к нулю (если не к отрицательной величине), и поле после бронетанка приходилось перепахивать. Поэтому чаще всего бронетанки просто шли уступом по уже убранному (его не жалко) полю, отвернув башни влево и задрав пушки – издали здорово походило на комбайны. То есть, единственное, чем танкисты могли заниматься в колхозе – это откровенное очковтирательство и показуха.

По вечерам же, когда работа – если эту маету можно назвать работой – заканчивалась, танкисты уж совсем не знали, куда приткнуться. Такой прогресс, как телевидение, до села еще, прямо скажем, не совсем дошел, в клубе крутили по месяцу один и тот же фильм, изъезженный до дыр и снятый еще при царе Никите, а водку в сельмаге танкистам не продавали. А как же?! Она же по талонам! А кроме того: что это за пьянка в разгар уборочной страды?!!

Правда, однажды танкисты не вынесли такого издевательства над своей человеческой сущностью, и озверели. Подогнав бронетанк к сельмагу, они навели 105мм пушку повыше крыши и пальнули из нее холостым, а также разрядили десяток–другой патронов из бортового пулемета. Оглушенная пушечным выстрелом и осыпанная искрами трассирующих пуль продавщица без памяти рванула в подсобку. Тогда, подорвав лимонкой замок, танкисты ввалились в магазин, покрушили там от души прилавки и витрины, а затем утащили на своих богатырских плечах столько водки, сколько смогли унести. Погрузив все украденные ящики в башню бронетанка, они победно отсалютовали из орудия и пулемета и радостно ретировались на повышенной скорости.

В тот день у танкистов был праздник. Песни, дребезг бьющихся о броню бутылок и рев мощных бронетанковых моторов разносились на всю деревню. Вдоволь напевшись и наоравшись, танкисты повели свои машины в поле, где и провели оставшуюся часть светлого времени суток (и темного тоже), стреляя бронебойными и осколочными по пням, кочкам и опорам ЛЭП. Вернулись только под утро, когда кончились снаряды и запасные стволы к пулеметам. Все утро и весь день из люков бронетанков доносился богатырский храп, по количеству децибел не уступавший реву моторов. Продрав вечером глаза, танкисты употребили на опохмелку весь наличный запас тормозной жидкости, и снова завалились спать. Утром к бронированным чудищам ручейком потянулись селяне. Они несли кто водку, кто самогон, кто жбан браги – не ждать же, в самом деле, пока танкисты с похмелья совершат на деревню еще один набег!

Когда же, через неделю, танкисты немного пришли в себя, они со страху полезли во всю оставшуюся в неразбитом состоянии стеклотару. Они же не были идиотами по жизни, и теперь, на трезвую голову, понимали, что броня от генерала не спасет. Но Карасявичусу происшествие показалось страшно смешным, к тому же, прибыв на место и увидев лежащие буреломом опоры ЛЭП, он подивился меткости своих подчиненных. Да и понимал генерал танкистов, видел, что тяжело им без разрядки. К тому же, снаряды с патронами тоже надо списывать (не ездить же на охоту каждую неделю!). В глубине души генерал надеялся, что в верхах, прослышав об инциденте, испугаются и перестанут посылать танкистов на сельхозработы. Напрасно надеялся, правда…Другими словами, генерал не стал снимать с танкистов головы, звезды и погоны, ограничившись нестрогими выговорами. К тому же, обошлось почти без жертв, если не считать невинно подстреленных коров и другой живности, а так же командира одного из бронетанков, который сгоряча не удержался на броне, свалился и был раздавлен гусеницей своей же машины.

…Вернемся к разговору.

– Цербер Йорикович, поймите наконец! – взмолился генерал. – Бронетанк не трактор, он на то только и годится, чтобы грузовики из грязи вытаскивать!

На том конце провода весело захохотали.

– Не понял ты меня, Георгич, опять не понял! Колхоз тут совершенно не при чем!

– Тогда как же?

– Я же говорю: август на дворе, пора урожай собирать, пока рыбка уплыла!

– Рыба – это уж совсем не по моей части. Обратитесь лучше в адмиралтейство, – генерал вдруг с ужасом подумал, что его страсть к аквариумному рыболовству вдруг всплыла на поверхность. – Был у адмирала какой–то линейный траулер…То есть тральщик!

– Уж тогда лучше «Аврору»…Но шутки в сторону. Это как раз по твоей части. И по нашей. Думай, работай головой!

Генерал внял совету и принялся за предписанный, но такой непривычный для него процесс мышления. Ржавые шестеренки генералова мозга медленно заскрипели, приходя в движение. Когда же он начал понимать, что к чему, у него захватило дух.

– То есть…Вы предлагаете…

– Допер наконец! Знал я, что поймешь сразу.

– Но ведь это…Бунт?!

– Ну, хватил! Какой же это бунт? Совсем даже наоборот – наведение порядка. Наш–то разгильдяй все трясется – вот мы за него и поуправляем…Пока он плавает!

– Так, понятно. Ну и кого же еще удалось на эту гадость уговорить?

– Ну, генерал! Зачэм такые слова гаварышь? – в голосе Задолбаева явственно прорезался кавказский акцент. – Я ведь могу и обидеться. Какая же это гадость? Спасение страны – это, по–твоему, гадость?! Да наши имена еще будут вспоминать наравне с именами классиков марксизма–ленинизма! Весь мир еще услышит наши имена – Карасявичус, Задолбаев, Страшной и Розенкрейцер… – Задолбаева понесло, хотя оратором он был никудышным.

– Так, – прервал его излияния генерал. – И когда вы придумали все это провернуть?

– Не все сразу, Георгич, – опомнился Задолбаев. – Это не телефонный разговор. Вот встретимся вместе и все обсудим. За нами будущее!

Пафос в устах Задолбаева был пошлым и затертым.

– Где встретимся? – спросил генерал.

– В Восьмигранном зале, через часик. Ты не бойся, я тебе звякну.

– Хорошо, Цербер Йорикович. Но…Все–таки это мне не нравится. Уж больно пахнет керосином!

Хохот в трубке стал гомерическим.

– А бронетанки твои чем пахнут? Волков бояться – в лес не ходить! До связи!

– До связи! – генерал положил трубку.

Дело вырисовывалось до крайности неприличное. Ведь речь шла – ни много, ни мало! – о государственном перевороте, о захвате власти, а может, и еще о чем–то столь же страшном!

«Но я же не Пиночет!» – мелькнуло у генерала в мозгу. И тут же его наповал сразила другая мысль: «А я что, чем–то хуже?». Мысль эта вихрем завертелась и пронеслась по серому веществу генерала, выметая все остальные мысли – генерал сам себя брал на «слабо». Эта немудрящая мысль ломилась так мощно, подавляя то немногое доброе и разумное, что, вопреки событиям, все–таки отложилось у него в голове, что через несколько минут генерал уже убедил себя в правоте Задолбаева и в его праве принимать подобные решения.

Отступая назад, следует заметить, что эта мысль не была столь уж неожиданной и экстравагантной, как кажется с первого взгляда – Задолбаев не был в принципе способен к экспромтам. Вот уже почти год, как он слонялся за президентом по пятам, пытаясь внушить тому, что иного выхода из той ситуации, в которой оказалась страна, просто нет. По его логике, только чрезвычайное положение могло спасти всех. Президент, который, в отличие от Задолбаева, не был столь упертым фанатиком, а кроме того, понимал, что отдуваться за все придется именно ему, сперва гнал своего зама ко всем чертям, как надоедливую муху. Но постепенно обстановка в стране все более ухудшалась, почва под ногами шаталась все сильнее и заметнее, и президент сам уже стал задумываться о чрезвычайке, тем более, что это еще не конец света (а вот обстановка в стране запросто могла перерасти в таковой ). И наконец – президент созрел. Но, будучи человеком от природы нерешительным, он никак не мог решиться и начать первым. Задолбаев рвал и метал. Накануне отъезда президента в отпуск он опять пристал к нему, но президент и на этот раз не смог решиться и ответил неуверенным отказом. У Задолбаева чуть желчь не разлилась от досады. Тогда, видно, и созрел у него коварный план. Впрочем, зная президента, как человека весьма хитрого и предусмотрительного, можно предположить, что он специально провоцировал Задолбаева на крайние меры, чтобы в случае удачи присоединиться к нему и пожать незаслуженные лавры, а в случае неудачи – сделать Задолбаева козлом отпущения (события в стране показали, что так оно, собственно, и было…).

Все это я говорю, чтобы всем было понятно: идея объявить чрезвычайное положение не была похмельным маразмом законченного шизофреника, она была хорошо продуманным и закономерным (по закону джунглей) шагом. Более того, резоны у Задолбаева были прямо–таки железными – хоть стой, хоть падай. Обстановка в стране действительно была аховая. И все же генералу нелегко далось решение. Но решение было все–таки принято, и неважно, какая борьба этому предшествовала – виден всегда только конечный результат. Подумав об этом, генерал вернулся к столу – доедать остывшие гамбургеры.

Покончив с едой, генерал позвонил в буфет. Буфетчик тут же прилетел, забрал посуду, смахнул крошки со стола и, пожелав хорошего пищеварения, испарился, как призрак. А генерал остался в одиночестве – ждать звонка.

На этот раз пришлось ждать долго. Генерал ходил по кабинету, курил сигары, выпивал по стопочке – а телефон все не звонил. Почему–то так всегда: ждешь, ждешь, а время словно муха, увязшая в сиропе – все на том же месте.

Наконец телефон загрохотал. Генерал бросился к нему и схватил трубку – никогда он еще не испытывал к этому аппарату такой симпатии.

– Пора, Георгич, – без предисловий начал Задолбаев. – Все в сборе, тебя только ждем.

– Сейчас иду, Цербер Йорикович, – голос генерала окреп и отдавал хромоникелевой сталью.

– Ого, генерал! Воспрял духом? Хороший знак, определенно хороший!

– Я тут подумал на досуге, и все решил.

– Так держать, Георгич. Ну, мы тебя ждем! Давай, дуй в Восьмигранник! Не прощаюсь! – в трубке раздались короткие гудки.

Генерал вышел из–за стола и подозвал адъютанта. С его помощью он стащил с себя повседневный китель и облачился в другой, парадный, с иголочки и с тяжелым аксельбантом. На его плечах сверкали золотом драгоценные генеральские погоны с рубиновыми звездами (рубин был, собственно говоря, бутылочный, но все равно внушал), на груди воинственно топорщилась мозаика орденских планок, а на самом видном месте, у сердца, побрякивал орден Очень Большой Гипоидной Шестерни.

На голову генерал водрузил свою любимую серпасто–молоткастую фуражку–аэродром с черным околышем, золотым кантом, а также с дубовыми листьями по бокам – это двусмысленное украшение дало пищу бесчисленному количеству шуточек (и многих юмористов этой пищей прокормило).

Восьмигранный зал находился на первом этаже, то есть двумя этажами ниже, так что, пока генерал спускается, мы можем рассказать об этом зале подробнее.

Это было весьма обширное помещение, обитое красным деревом и развешанными по стенам золотыми канделябрами. В длину зал имел тридцать метров, в ширину – двадцать пять. Углы помещения, по непонятной прихоти архитектора (а может, и по дурости) были срезаны, так что в плане зал имел форму почти правильного восьмигранника, за что и получил свое неофициальное название. В недалеком прошлом, год назад, здесь заседал кабинет министров, но потом зал показался министрам маленьким и некомфортным, и с постройкой нового здания зал пришел в упадок и использовался от случая к случаю. Трудно было придумать лучшее место, чтобы поговорить с глазу на глаз без лишних ушей.

Генерал толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел в зал. Три пары глаз с тревогой скрестились на вошедшем и, опознав, облегченно вернулись на исходные позиции.

Генерал осмотрел внутренность зала. Ему нечасто доводилось здесь бывать. Собственно, его личный кабинет был нисколько не хуже, но в чужом огороде, как известно, малина слаще, поэтому генерал рассматривал обстановку с некоторой завистью.

Посередине помещения огромной буквой «Т» располагался стол, похожий на полосу аэродрома с рулежными дорожками. Вокруг стола, окружая его, стояли удобные красные кресла – не на стульях же министрам сидеть! Во главе же стола стояло совсем уж необъятное кресло, даже креслище, в масштабах которого человек увязал, как муха в паутине. Над этим креслищем висел герб страны, а к гербу были склонены знамена всех цветов и расцветок. Раньше на этом кресле восседал председатель совета министров, теперь же в нем развалился Задолбаев.

Кроме всего, что нам о нем уже известно, он был еще лысоват, грузен и медлителен, а его лицо (точнее, рожа) представляла забавную в своем роде помесь Квазимодо и разбойника с большой дороги. Так что не только сидеть с ним рядом, но и просто смотреть на него было довольно неприятно (впрочем, определенный трепет его рожа внушала). А вообще – он был человеком серым и трусоватым. Вот и сейчас у него тряслись руки (и явно не с похмелья), и он никак не мог их успокоить. На этом словесный портрет можно считать законченным.

Чуть подальше от вершины стола – так далеко, чтобы не ощущать задолбаевских ароматов, но в то же время чтобы без напряжения его слышать – расположился еще один человек, забросив ноги на стол. Был он высок, в меру упитан, его темя, не смотря на солидный возраст, еще не украшала лысина, хотя время и оставило на нем свой отпечаток в виде седины на висках. Он отличался пристальным и упорным взглядом: казалось, что его бесцветные глаза так и сверлят насквозь, как рентген. В управлении про него ходила невинная шутка, что он может разглядеть блоху через метровый слой свинца. И менее невинная: что он, пользуясь своим взглядом, часто подсматривает за генералом в его сортире… Но всерьез с ним не шутили – такие шутки, прямо скажем, чреваты.

На нем был добротный костюм аглицкого сукна и сверхсекретного индпошива. Костюм этот был синий, сидел плотно и создавал иллюзию излишнего веса, хотя грузным его хозяин отнюдь не был. На отворотах костюма сверкали червонным золотом петлицы Главного Агентства Демократии (или, сокращенно, «ГАД») – того учреждения, которое и представлял носитель костюма. Все прекрасно знали, что он мягко стелет, но во сне ощущаешь себя принцессой на горошине (или на бобах?), потому его уважали и побаивались. Стоило ему появиться в общей курилке – а он исповедовал крайнюю «демократичность» и курил, как все, в общем месте – как разговоры сотрудников о женщинах, футболе и покере, любимой игрой молодежи на ночных дежурствах – сменялись политически правильными речами, выдержанными в духе последнего съезда партии, отеческим порицанием стран Варшавского договора, сбившихся с пути праведного, и другой подобной солидной информацией.

Словом, это был главный жандарм страны, пугало для диссидентов, блестящий охотник на шпионов. Звали его Малюта Скуратович Страшной.

…В порядке лирического отступления и в свете событий, недавно происшедших, не могу удержаться от комментария: Россия, что же ты натворила! Ведь генеральные прокуроры по фамилии Скуратов в твоей истории так редки, от силы раз в пятьсот лет. Их надо беречь!

Генерал был близко знаком со Страшным, который, кстати сказать, был в звании полковника госбезопасности. Частенько они – Страшной и Карасявичус – вдвоем проворачивали всякие аферы и провокации, на которые Страшной, как и положено чекисту, был большой мастер. Ибо что это за чекист такой, если он не раскрыл ни одного заговора, пусть и в стране, где заговор невозможен по определению? И Страшной усиленно поддерживал свое реноме.

Примерно раз в месяц он, используя свою агентуру на местах, затевал где–нибудь небольшую бузу. Естественно, организаторами и непосредственными исполнителями этой бузы всегда бывали люди госбезопасности, известные Страшному и тысячу раз проверенные в деле – он не любил накладок в силу своей профессии. Умело доводя беспорядки до экстремальной ситуации, эти люди провоцировали население на голодовки, марши протеста, демонстрации (будто майских мало!), забастовки и другие немыслимые в нашей стране действия. Страшной подхлестывал ситуацию, лишая бунтующий регион страны сигарет, карандашей, ластиков, зубочисток и других товаров первой необходимости, в то же время создавая там завал водки, бензина и спичек, без которых бунт – не бунт, а так, свара. Бумага для листовок также завозилась вагонами, временно поднималась зарплата, причем таким образом, чтобы людям это казалось реальным следствием их требований.

Рано или поздно, в зависимости от национального темперамента, люди начинали борзеть, выходили на площади, пикетировали партийные здания, а некоторые особо свихнувшиеся – обливались бензином и поджигались. Находились и противники бузы, из тех, кто не потерял еще здравого смысла и не спятил окончательно, которые сколачивали свою ораву, прекрасно понимая, что бунт добром не кончится, а добиться все равно ничего не удастся. Находились и такие, которым было положительно все равно, по какому поводу драться, лишь бы расквасить морду–другую. В результате умелых и профессиональных действий провокаторов враждующие группировки сходились где–нибудь на подходящей широкой улице и начинали махать кулаками, время от времени попадая друг в друга. Агенты госбезопасности, умело замаскированные под руководителей сопротивления, доводили людей до полного умопомешательства, и тогда драка перерастала в локальную войну первых против вторых, вторых против первых и третьих против и тех, и других, с использованием в качестве оружия палок, баллончиков с дихлофосом, использованных презервативов и тампаксов, а иногда и дробовиков, заряженных солью.

Дав драке посильнее разойтись, Страшной приступал к операции подавления. Когда народ окончательно очумевал и терял чувство меры, принимаясь разоружать милицию или – страшно подумать! – бить стекла в горкоме партии, в город, как снег на голову, сваливались бронетанки Карасявичуса и подразделения спецназа Страшного. Они вместе быстро наводили порядок, стреляя резиновыми пулями и 105мм каучуковыми снарядами, которые своими множественными рикошетами наводили на людей неописуемый ужас. Спецназовцы, используя гранаты со слезоточивым газом (против которого дихлофос оказывался бессилен), разгоняли толпы недовольных. В городе устанавливался комендантский час, по улицам грохотали бронетанки, слонялись подвыпившие патрули.

Примерно через пару недель все мирно заканчивалось. Бронетанки и спецназ уходили в места постоянной дислокации, Страшной и Карасявичус отчитывались в удачно проведенной операции, а «руководители сопротивления», отсидев в тюрьме символический срок и выйдя на свободу за отсутствием состава преступления, получали незаслуженные лавры диссидентов, а через вторые руки – энные суммы денег, с помощью которых вскоре и оказывались на Западе, где безбедно доживали остаток своей нечестивой жизни. Жизнь снова, как всегда, возвращалась на круги своя. Недаром Страшной любил поговорку: «Чтобы одолеть сопротивление, надо его сначала возглавить», не зная, что цитирует довольно широко известное высказывание штурмбаннфюрера СС Отто Скорцени, который тоже был в этих делах не промах.

Правда, однажды операция чуть не сорвалась. И на старуху бывает проруха, и тысячу раз проверенные агенты могут оступиться. Правда, в данном случае у него просто заговорила совесть…

Одним словом, человек Страшного не оправдал возложенных на него надежд. В городе Н–ске, где намечалась очередная провокация, он был основателем «Движения пролетарской революции». Пока разгоралось пламя бунта, он вел себя адекватно, и претензий (а значит, и подозрений) у госбезопасности не возникало. Но вскоре, когда бунт разгорелся в полную силу, агент оборвал все связи со станом Страшного, объявил себя «Вождем пролетарской революции» и начал воинствовать не на шутку.

Ситуация осложнялась еще и тем, что работники местного трамвайного депо, проявив недюжинную смекалку и предусмотрительность, смастерили бронепоезд, оснащенный катапультами дальнего радиуса действия и двумя антикварными пулеметами. Бронепоезд этот ходил по кольцевой трамвайной линии, которая, как на грех, проходила даже не по городу, а по его предместьям. Надо было видеть, как этот немыслимый агрегат, приводимый в движение еще вполне работоспособным локомотивом от паровой конки конца девятнадцатого века, любовно сохранявшийся в трамвайном музее, извергая в небо клубы черного дыма, курсировал по своей зоне ответственности, изумляя до ужаса старушек на остановках!

Надо заметить, что трамвайщики постарались на славу: выглядел бронепоезд вполне внушительно, что внутри, что снаружи. Грузовые трамвайные платформы, на которых помещались катапульты, были бронированы чугунными досками с местного металлургического комбината. А сами катапульты и вообще были чудом техники: они запросто метали «оружие пролетариата», то есть булыжники и чугунные чушки, метров на четыреста, что представляло серьезную опасность. Его два пулемета – один системы «Максим», другой «Льюис» – были снабжены патронами, изготовленными на заводе им. Пламенных заветов Ильича, что было, строго говоря, совсем нетрудно: ведь в нашей стране даже сигареты имеют калибр 7,62 (можете проверить!). Кроме этого, экипаж бронепоезда был вооружен шашками, мечами, саблями и абордажными топорами, экспроприированными в местном историческом музее. В том же музее была обнаружена редкая историческая ценность – карронада[8] со шлюпа «Св. Петр», которую тоже установили на бронепоезд и предоставили в полное распоряжение капитана. Правда, ядер много не нашли – всего три штуки, но на уже известном нам заводе обещали отлить подходящие железки в самые кратчайшие сроки.

Одним словом, положение было отчаянное! Впервые Карасявичусу противостояла не толпа дебоширов–любителей, не орда уголовно стриженых мастеров бронебойных зуботычин, а вполне сплоченная и весьма дисциплинированная армия! Вождь имел тенденцию назначать людей на руководящие посты не в зависимости от степени их причесанности, а по действительным боевым качествам, поэтому бывало нередко, что динозавроголовые панки занимали в иерархии «борцов» ничуть не меньшую должность, чем стриженые под машинку офицеры в отставке. Боеспособность армии от этого значительно возросла. Вкупе с бронепоездом население, вооруженное пищалями, кистенями, секирами, и даже, зачем–то, древним стенобитным тараном из того же музея – а там был целый доисторический арсенал! – представляло грозную опасность: это вам не резинками по беззащитным людям пулять! Наконец, в распоряжении Вождя был еще и батальон снайперов, вооруженный охотничьими карабинами с оптическим прицелом, состоявший из профессиональных охотников, биатлонистов и ветеранов–афганцев.

…Взять город с налету не удалось. В том месте, где войска собирались прорываться, город был окружен древней крепостной стеной, о чем разработчики операции, как у нас водится, как–то не подумали, и жители, совсем как их средневековые предки, лили на головы опешивших спецназовцев кипящую смолу, валили бревна и всяческий строительный мусор. Спецназовцы, которых не учили брать штурмом средневековые крепости, в панике отошли, осыпаемые арбалетными стрелами, оставив на поле боя раненых и обожженных.

Бронетанки Карасявичуса, штурмовавшие город с другой стороны, были остановлены бронепоездом. 105мм снаряды из каучука, которые танкисты ласково называли «мишки гамми», отскакивали от чугунной брони чудовища, как от стенки горох, и валились на головы следовавшей за бронетанками пехоты. А сам шедевр Н–ских трамвайщиков метал в неприятеля «оружие пролетариата» изо всех своих катапульт. Капитан бронепоезда в горячке боя даже не пожалел одного из ядер (которые на заводе так и не успели отлить), и выпалил из своей карронады по ближайшему бронетанку. Эффект попадания оказался таким, какого не ожидали ни командир бронепоезда, ни Карасявичус: по счастливой случайности ядро попало прямо в пасть 105мм орудия, которое было заряжено и готово выстрелить. Произошло воспламенение заряда, пушку разворотило по самый корень, и бронетанк надолго вышел из строя. Пришлось и здесь отойти.

Третья колонна войск, штурмовавшая город со стороны пристани, сумела сломить сопротивление защитников речного вокзала – торпед в распоряжении Вождя не нашлось. Прорвавшись в город, командир колонны уже не рассчитывал встретить какое–то сопротивление. Но он рано радовался: жители близлежащих районов закидали колонну войск презервативами, наполненными дихлорэтаном, дихлофосом, хлороформом и другой подобной химической дрянью. Ослепшие и полуобалдевшие солдаты, чертыхаясь и отплевываясь, бегом отошли из города. Вождь восставших горожан рассчитывал все до мелочей. Да и правду сказать – будучи беглым агентом госбезопасности, он до тонкостей знал методы работы спецназа, а кроме того, не мог рассчитывать в случае неудачи даже на малейшее снисхождение. Ему оставалось победить или погибнуть. Канары ему не светили.

На второй день осады сам Вождь вышел на крепостную стену. Он был облачен в полный комплект доспехов, кольчугу, шлем с забралом, вооружен огромным двуручным мечом. Дрался он, как дьявол, и жители, воодушевленные его примером, снова отбросили штурм.

Генерал оказался в совершенно дурацком положении. Он уже успел отрапортовать в центр о подавлении беспорядков, так как совершенно не рассчитывал на затяжную войну. Теперь же он не представлял себе, как будет из этого положения выбираться – мало того, что жители города оказались решительными бойцами, но ими еще руководил человек, знавший планы генерала на четыре хода вперед! Кусая локти, генерал позвонил в ближайшее авиационное подразделение и попросил о помощи, но летчики оказались более здравомыслящими, и категорически отказались швырять в мирных жителей бомбы, пусть даже и резиновые.

Тогда пришлось брать город на измор. Осада была установлена по всем правилам, город был охвачен тройным кольцом блокады, через которое не смог бы пробраться ни один человек. Но у жителей был солидный запас продовольствия: в последнее время у людей выработалась привычка запасать дома все, что не просит есть, начиная от спичек и соли и заканчивая холодильниками и пылесосами – кто знает, какую еще реформу задумает наше правительство!

Кроме того, солидный задел продовольствия имелся и на продуктовых базах – уже в результате жульнической деятельности работников торговли. Так что, если питаться по нормам военного времени, то можно было продержаться до второго пришествия. Вождь быстро сообразил, что к чему, и установил в городе нормированное снабжение по карточкам. Так что наши жители могли существовать вполне сносно, в отличие от солдат, которые питались окаменевшей тушенкой и «шрапнелью»[9] и спали в сырых окопах, так как офицеры – тоже не дураки и свою выгоду не упустят.

Одним словом, даже черту неизвестно, сколько бы продолжалась эта заваруха, если бы в центре, на счастье Карасявичуса, не прослышали что–то и не догадались, что посланный рапорт – не более чем филькина грамота. Было решено отправить дополнительные войска, в том числе – 138–ю вертолетную бригаду «Привидения с мотором». Вертолеты пришлись весьма кстати – это был единственный род войск, против которого у Вождя ничего не было в запасе (кроме рогаток). Генерал, который от досады уже чуть не съел свою фуражку, подпрыгнул от радости. С вертолетов ночью был выброшен десант на резиденцию Вождя. Налета там почему–то не ждали (что, принимая во внимание осторожность восставших, более чем удивляет), поэтому десантникам удалось в сравнительно короткий срок повинтить и самого Вождя, и преданных ему гвардейцев – последним генерал собственноручно и с нескрываемым наслаждением обрезал штык–ножом ирокезы. Затем всех повинченных вывезли в неизвестном направлении.

Это был переломный момент. Жители города, лишенные своего идейного вдохновителя, пали духом и не могли долго сопротивляться. Деморализованные и подавленные, они заперлись в своих квартирах и стали ждать, чем все закончится. Войска вошли в город, не встретив серьезного сопротивления, и с ходу завладели банком, телеграфом, местной ТЭЦ и общественными туалетами. Трамвайное депо захватить не удалось: трамвайщики с оставшимися повстанцами успели запереться там со своим бронепоездом и держали круговую оборону, отстреливаясь от наседавших войск болтами, гайками, шариками и роликами от трамвайных подшипников. Штурмующие были вынуждены залечь и окопаться, особенно после того, как одному из офицеров чуть не снесло голову мотор–генератором от трамвая. Но долго сопротивляться повстанцы не могли: количество трамваев в депо было ограниченным. Когда последний из них был разобран и выброшен по частям за бетонную стену, пришлось сдаваться.

Итог операции был печален. Мало того, что потери в живой силе были огромны (да кто их у нас считает!), мало того, что был выведен из строя бронетанк, так еще в завершение всего Карасявичус со Страшным не получили за эту операцию даже медали! Особенно же обидел генерала некий диверсант, пожелавший остаться неизвестным, который глухой ночью неведомым образом прорвался сквозь живое кольцо солдат к вертолетной площадке, открутил у одного вертолета колеса и половину лопастей, а затем еще исписал фюзеляж несчастной машины непонятными (и, скорее всего, неприличными) словами на английском языке – в насмешку над часовыми.

Вот так и закончилась достопамятная война в городе Н–ске…

Генерал поздоровался за руку со Страшным, пробормотав: «Мое почтение!», а затем поднял глаза на последнего, еще неизвестного нам героя нашей повести.

Он был тоже не вполне заурядной личностью, хотя и не в том смысле, как Задолбаев. Этот имел скорее приятную наружность и вообще выглядел бы вполне прилично, если бы не страх, который был недвусмысленно пропечатан на его челе, как печать Каина. Одет он был весьма непритязательно – ни о каком индпошиве речь не шла, костюм был из тех, что завозятся в сельмаги в день зарплаты, рубашка не в тон и не в контраст, а та, что лежала сверху в чемодане. Его галстук, завязанный с претензией на «бабочку», напоминал, скорее, бант. Одним словом, даже невооруженным взглядом в нем без труда можно было признать провинциала, который хотя и давно живет в центре, но так и не смог освоить местные традиции. Звали его Микула Селянинович Розенкрейцер.

И с ним генерал как–то виделся, хотя это свидание и не было приятным для них обоих. Розенкрейцер был председателем колхоза, и не какого–нибудь, а того самого, где танкисты генерала учинили достопамятный погром. Тогда генерал с ним здорово пособачился, так что теперь на комплименты и реверансы можно было не рассчитывать.

К слову сказать, у себя в колхозе Розенкрейцер прославился как изобретатель акустического метода воздействия на растения. От его крепкого словца картофельная ботва сворачивалась в трубочку и усыхала на корню, а помидоры, опровергая известный афоризм об их вечнозелености в России, моментально краснели, так что теплицы оказывались ненужными.

Генерал сухо кивнул ему и расположился в кресле рядом со Страшным.

– Ну, вот и генерал, – подал голос Задолбаев. – Теперь все в сборе. Начнем, благословясь?

Розенкрейцер мелко задрожал. Теперь–то было видно, что он здорово владел собой: до настоящего момента он выглядел просто напуганным, а на самом деле он был обуян каким–то первобытным даже ужасом.

– Нет, так дело не пойдет, – протянул Страшной и повернулся к генералу:

– Слушай, у тебя не найдется чего–нибудь… – он сделал красноречивый жест. – А то наш аграрий сейчас в штаны наделает. Да и нам не помешает для почина по двести капель…

Генерал подумал, придвинул к себе телефон и набрал номер гаража. Отдав распоряжение, он поудобнее устроился в кресле и ответил:

– Будет!

Через пару минут за окном раздался шум мотора, а затем пушка бронетанка, явно не рассчитав, въехала в окно, разбив стекло и снеся часть стены. Через цементную пыль в окно просунулась голова с нетрезвым выражением лица.

– Вы–вызывали, това–рищ дегене…генератор…тьфу! Генерал? – спросила голова, поминутно икая.

Генерал опешил от такой наглости.

– Ты…Да я…Обалдел, что ли?!! Почему пьяный за рулем?!!

Голова скорчила плаксивую рожу.

– Зря вы–вы так, товарищ генератор! Я не пьян! Он сам пьян!!!

– Это кто еще – он? – генерал был вне себя от ярости.

– Бр–бронетанк! Вы, товарищ де–генерал, сначала разберите…сь, а потом уж и говорите! Ведь что вышло–то? Водила был не в себе, болезный, и в бак вместо солярки тормозную жидкость зарядил. Всю!!! И какую – импортную! Ей же цены нет! Мать его так и эдак! – ругательства у танкиста вылетали без запинки.

Действительно, мотор машины постоянно икал, пушка в окне дергалась из стороны в сторону, а выхлоп определенно отдавал родным до боли перегаром.

– Что нам теперь в систему заливать?.. Эх! – танкист с досады махнул рукой и выбил из стены еще один кирпич.

Генерал решил оставить это на потом.

– Значит, все вылил… и что, больше ничего не осталось?

Лицо танкиста приняло уже совершенно непечатное выражение.

– Для вас – все есть. Just a moment! Исполняю! – ответил он, понимающе выставив ладони.

В помещении воцарилась гробовая тишина, так что было слышно, как танкист материт кого–то на все корки, потом люк бронетанка с грохотом захлопнулся, что–то булькнуло и зазвенело.

Через пару минут зазвонил телефон. Попросили генерала.

– Товарищ генерал, – звонили из проходной. – Тут к вам тип какой–то прется с ящиком. На ногах еле стоит. Пустить?

– Ну, пусти. Авось дойдет. Это ко мне.

– Слушаюсь! – в трубке раздались короткие гудки.

Вскоре в коридоре послышался специфический шум – это стены оказывались на пути у танкиста в самый неподходящий момент. Тем не менее, вскоре тот показался в дверях зала. Физиономия у него стала еще более помятой.

– Стены у вас тут дурные – жуть! – безапелляционно заявил танкист. – Он что, пьяный был, архитектор хренов? Почему весь коридор зигзагой загнут?

– Напился – не возникай! – бросил генерал.

– И в проходной тоже жук засел, – продолжал танкист, не обращая внимания на генеральскую реплику. – Я ему грю: (!) пусти[10]! А он – не (!) пущу! Я ему: не (!) видишь, тормозуху начальству (!) несу? А он – ничего (!) не знаю! Я ему: т–тебя же–же ге–генерал с пу(!)говицами прогло(!)тит! А он – (!)подавится! Ну что же это та–такое, в самом деле (длинное непечатное ругательство в семь с половиной этажей, одно из тех, на которые так силен русский народ)?

– Ты принес, чего я просил? – раздраженно поинтересовался генерал.

– А то! – танкист втащил в дверь и поставил на стол ящик, в котором отчаянгно звенело и булькало. На нем было написано мелом от руки русскими буквами: «Бритиш петролеум. Маде ин заграница». В ящике рядами стояли бутылки ядовито–коричневого цвета, на этикетке которых был изображен древний кабриолет и написано белым по розовому: «Нева. Тормозная жидкость. ГОСТ 663–78. Токсично!». В самом низу было добавлено для малограмотных: «Шухер! Ядовитая!».

– Извиняйте, товарищ генерал, – заискивающим тоном произнес танкист. – Импортная вся в баке, только эта и осталась!

– Ладно, иди спи! Только смотри: я все помню! Получишь завтра по первое число!

– По первое! – ахнул танкист. – Сегодня же восемнадцатое!

– Разговорчики! Налево кругом! Шагом марш!

– Слушаюсь! Товарищ генерал, – произнес танкист, почти не запинаясь. – Если завтра башка очень болеть будет, то вы в гараж заходите. Мы вам импортную достанем! – с этими словами танкист исполнил «налево кругом», не смог затормозить, завертелся волчком, сделал что–то вроде фуэте и, в довершение всего, зацепил ногой генеральское кресло и грохнулся на пол вместе с креслом и генералом.

– Извините, товарищи, – генерал поднялся с полу и вытолкал танкиста за дверь. Тот еще долго пробирался к выходу, матеря попадавшиеся на пути углы, которых не было. Затем, минуты через три, пушка в окне дернулась, мотор взревел благим матом, и бронетанк поддал задним ходом, прихватив еще пару кирпичей из стены, затем развернулся и с достоинством удалился в гараж, напевая выхлопной трубой похабную частушку.

Первое время никто в зале не проронил ни слова – все переваривали увиденное и услышанное. Первым очнулся Задолбаев.

– Ну, генерал, ты даешь! Что у тебя в войсках за беспредел такой? Это ведь уму нерастяжимо! Это же не имеет мировых аналогов!

– Цербер Йорикович! – возмутился генерал. – Я уж что только не делал! И наряды вне очереди, и под арест их сажал – всех, вместе с бронетанком. Ну и что? К вечеру все пьяные, включая охрану!

– Алкаши несчастные! – прошипел Задолбаев. – Смотри, генерал, если они завтра к делу будут неспособны – ох, и поплатишься! Все твои звезды полетят! Я этого так не оставлю!

– Зря волнуетесь, – заступился за генерала Страшной. – Сколько раз уж такое бывало – и ничего. Они с похмелья только злее становятся. Надо только не давать им опохмелиться!

– Ладно, инцидент исперчен, – Задолбаев успокоился. Покопавшись в столе, он нашарил там четыре пыльных стакана, которые тут же протер изнутри носовым платком. Неизвестно, стали ли они от этого чище – его носовой платок напоминал половую тряпку.

– Давай, Скуратыч, открывай!

Страшной достал из ящика бутылку, покрутил ее, виртуозно вышиб пробку, ударив об каблук, и разлил пахнущую дихлофосом и мебельной политурой жидкость по стаканам.

– Ну, за что будем пить? – поинтересовался Задолбаев и понюхал жидкость. – Фу, какая вонючая!

Розенкрейцер открыл глаза, полные ужаса. На него было страшно смотреть.

– Да ладно, не дрейфь, – Страшному стало жаль беднягу. – Раньше сядешь – раньше выйдешь. Давайте–ка за успех нашего безнадежного дела!

Все взяли стаканы и, чокнувшись, выпили.


Глава третья.

Исчадья сумрачного ада, вершители судеб земных.

…Все взяли стаканы и, чокнувшись, выпили.

Жидкость была очень злая, нещадно щипала горло и все время стремилась вырваться наружу. Генерал был привычен к таким свойствам тормозухи, Страшной также не был новичком в этом деле, так как частенько поддерживал генерала на маневрах. Но с непривычки – это было что–то невообразимое…

– Главное – не дышите! – провозгласил генерал, глядя, как глаза Задолбаева и Розенкрейцера медленно, но верно лезут из орбит. – Не дышите и занюхайте чем–нибудь, а то еще хуже будет!

Те занюхали рукавами, и вид у них стал не столь ошарашенный.

– Я в буфет звякну, пусть закусь несут, а то вымрем, как мамонты, – Страшной взял в руки телефон и накрутил номер буфета.

Задолбаев выудил из кармана большой бывший в употреблении гидропонический огурец, похожий на крупных размеров аскариду, с хрустом откусил половину, чуть не подавился и проглотил, не разжевывая.

Розенкрейцер добыл откуда–то цветастую упаковку с надписью «Бабель Хам» производства Рязанской кондитерской фабрики им. Бабеля, развернул ее, вынул оттуда предмет, смутно напоминающий изрядно поработавший ластик, положил в рот и начал методично пережевывать.

– Ну, генерал, и сивуха у тебя, – подал голос частично оклемавшийся Задолбаев, – И как только вы ее пьете?

– Привычка, – отвечал генерал. – Главное – привыкнуть, а там пойдет, как по маслу.

– Угу, – поддержал его Страшной. – Дешево и сердито, – и потянулся за другой бутылкой.

– Пощади, Скуратыч, – взмолился Задолбаев. – Вот закуску принесут, тогда и дерябнем. А пока у меня тут бутылочка «Особой» заначена, – Задолбаев потянулся к конторке и достал оттуда бутылку в экспортной полиэтиленовой упаковке.

– Импортная, литровка. Самая лучшая! – с этими словами он свинтил пробку и разлил напиток по стаканам.

Вторично зазвенела сдвигаемая посуда. Да, подумал генерал, это вам не Таити. После тормозухи водка шла, как вода, не задерживаясь и не перехватывая дыхания.

После второй порции хмельного атмосфера в Восьмиграннике стала постепенно оттаивать. Страшной, который и так чувствовал себя, как рыба в воде, раскрепостился совсем, сбросил пиджак и закурил сигарету, стараясь нанизать кольца дыма на бутылочное горлышко. Без пиджака он выглядел моложе.

Розенкрейцер перестал стучать зубами, распустил свой нелепый галстук и начал напевать себе под нос «Ты ж мине пидманула» на нанайском диалекте.

Задолбаев же еще больше осунулся, слегка осоловел, лоб его покрылся испариной, а нос стал походить цветом на знамена, стоявшие за спиной. Он достал из кармана трубку, набил ее и стал раскуривать, распространяя вокруг клубы удушливого дыма.

В это время внесли закуску, которая была встречена радостными криками. Тут же заработали ножи, вилки и челюсти. Закуска была так себе, немудрящая: ломтики балыка, неизменные бутерброды с красной и черной икрой, финская колбаса «Салями», маринованные рыжики с луком и шипящий люля–кебаб.

– Ну что, начнем наш разговор, или еще выпьем? – поинтересовался Задолбаев, проглотив пару бутербродов и тарелку рыжиков.

– И того, и другого. И можно без хлеба! – неудачно сострил Розенкрейцер, пережевывая кусок колбасы.

– Тогда начнем с того, что единогласно изберем меня председателем. Протокол вести не будем.

Задолбаев стал со своего места и начал ходить по залу, держа в одной руке трубку, а в другой – вилку с маринованным рыжиком. Слегка размявшись, он вернулся на свое место, проглотил гриб и выпустил клуб дыма в потолок.

– Повестка дня всем, надеюсь, известна. Поэтому начну без предисловий.

В нашей стране, товарищи, критическая ситуация. Мне больно глядеть на то, как рушится десятилетиями создаваемый строй, за который многие положили жизни. Наши с вами деды погибли за то, чтобы мы имели власть, а теперь у нас хотят эту власть отнять. В стране полнейший бардак, со времен войны мы не видели такой разрухи, упадка производства и падения нравов. Вы только посмотрите вокруг: везде только одно – пропаганда насилия и секса. Нужен ли нашей стране секс? Нет, товарищи, не нужен! Наши люди за годы, проведенные в стране с лучшей в мире демократией, научились размножаться безо всякого секса. Его в нашей стране нет! Так зачем же, товарищи, вся эта пропаганда? А затем, чтобы наши дети, развратившись, вернулись на гнилой путь полового размножения, чтобы наша нация окончательно деградировала.

И политическая ситуация оставляет желать лучшего. Враги наши, всяческие диссиденты и ренегаты, перекрещиваются народом в герои. В глубинке неспокойно, там и сям назревают бунты. И самое обидное: бунты назревают, а бунтовать народ не собирается, став под воздействием пропаганды совершенно инертным и пассивным. А это ставит под вопрос существование Главного Агентства Демократии. Не так ли?

Кроме того, позвольте мне отметить: мы все ближе и ближе скатываемся к многопартийной системе. Это вопиющее безобразие! В стране должна быть только одна партия – он стукнул кулаком по столу – одна, единственно правильная и, как следствие, правящая. А вы оглянитесь кругом: кишмя кишат всякие там недоделанные общества и союзы, всяких сортов и расцветок. И коричневые, и белые, и зеленые, даже голубые. Всякая чукча хочет иметь своего президента. Непорядок! Развелось тут всяких «дерьмократов» и тому подобных – жуть! Их надо давить в зародыше. Я уж не говорю о всяких там рокерах, брейкерах и тому подобных придурках.

А в производстве? Вы только посмотрите: товары с утра до вечера производятся, а в магазинах пусто. Почему? Мне, товарищи, доподлинно известно следующее: империалистические акулы с завода «Фольксваген» тайно закупают силовые агрегаты от автомобиля «Запорожец» и ставят их на свои железки[11]! Цена автомобиля от такой переделки поднимается вдвое! Задумайтесь: почему западные империалисты должны получать прибыли на страданиях нашего народа?

Да и в нашем буфете последнее время непорядок. Икра у них несвежая! Я точно знаю: они ее покупают в продовольственном магазине! Мы же можем отравиться!

Теперь о правах и обязанностях. Законы у нас есть, и это хорошие законы. Почему же никто не хочет их исполнять? Древние эти… как их там…ромалы, то есть – тьфу! – римляне говорили: «Закон суров, но это закон». И это правильно, товарищи! Настоящий закон должен быть нерушим, как закон всемирного тяготения Платона!…

Здесь Задолбаев остановился, задумался на минуту, а затем выпалил скороговоркой, как ученик у доски:

– На каждое тело, погруженное в емкость, действует кориолисова сила, называемая емкостным сопротивлением!!!

Затем он продолжил:

– Вот так, товарищи! Коротко и ясно. И самое главное: не было еще в истории случая, чтобы этот закон нарушался.

Теперь, когда я вам показал на пальцах положение вещей (да вы и сами видите, не слепые), я думаю, вы со мной согласитесь: положение чрезвычайное! А раз так, то нам остается только объявить его чрезвычайным официально.

Задолбаев откашлялся, налил себе немного в стакан, залпом выпил и продолжил:

– А теперь, товарищи, самое главное, из–за чего мы, собственно, здесь и собрались. Если бы президент был с нами, то незачем нам было бы здесь сидеть и рыжики жевать.

Я неоднократно выходил с этим предложением к президенту, но безуспешно. К великому сожалению, приходится констатировать: президент наш рохля и тряпка! Он со всем согласен, все понимает, но решиться никак не может. А промедление смерти подобно! – кулак Задолбаева вновь громогласно испытал на прочность поверхность стола.

– Медлить мы не можем, нас просто сомнут! Чрезвычайное положение должно быть объявлено, и оно будет объявлено! По желанию президента или без такового, но будет. И это сделаем мы!

Как вам известно, президент сейчас находится в отпуске, и вся власть находится у меня, как у его заместителя. И, пользуясь этой властью, я объявляю:

– Первое: ввести чрезвычайное положение;

– Второе: вся власть переходит в руки комитета по чрезвычайному положению во главе со мной и в составе всех вас;

– Третье: запретить все партии и движения, кроме нашей, естественно, и общества «Память» – это наши люди.

В свете сказанного вам, Витольдас Георгиевич, и вам, Малюта Скуратович, поручается безопасность страны. Вам, Микула Селянинович, придется заняться тылами. Столицу я беру на себя. Все ясно? Тогда я кончил!

В зале воцарилась пугающая тишина – все усердно осмысливали сказанное.

– Этого же ни один парламент не ратифицирует! – вырвалось у Розенкрейцера.

Это подействовало на Задолбаева, как бандерилья на быка. Глаза его налились кровью и стали рыскать по углам, ища автора неудачной реплики.

– Парламент?!! – Задолбаев наконец–то обнаружил Розенкрейцера у себя под носом. – Вы сказали «парламент»? что это такое? Вы имеете в виду этих педиков со значками депутатов, которые сидят, портят воздух и думают, что управляют страной?!! Да вы знаете, что я с ними сделаю? Разгоню всех к чертям собачьим!!! Расстреляю!!! На костер, на дыбу, на четвертование!!! Убью!.. – тут он захлебнулся своей слюной, схватился за сердце, побагровел и повалился на пол.

Страшной лихорадочно обшарил все карманы своего пиджака, нашел где–то пыльную таблетку валидола и сунул Задолбаеву под язык. Тот судорожно глотнул воздух, заглотив заодно и таблетку, и начал синеть. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы Страшной с размаху не заехал ему кулаком по спине, как кувалдой.

Таблетка вылетела из горла Задолбаева, срикошетила об стену и прекратила существование, войдя в плотные слои паутины на одном из канделябров.

Однако Задолбаев все не приходил в себя. Окружающие пытались в меру своих сил привести его в чувство, но попытки реанимации успеха не имели. Наконец Страшной сложил ему руки на груди и поднялся с колен, скорчив плаксивую рожу. Генерал обнажил голову, а Розенкрейцер повалился на колени и стал горячо молиться на непонятном языке своему Аллаху.

На этом бы и закончилась наша повесть – оставшиеся в живых ни за что бы не решились на задуманное без своего идейного вдохновителя…

Но в этот момент Задолбаев издал рев, похожий на предсмертный рык дракона, пронзенного копьем святого Георгия, и начал подниматься с пола.

Его тут же подхватили под локти и усадили в кресло. Синева стала потихоньку сходить с его лица, глаза открылись и ошарашенно забегали по сторонам. Страшной и Розенкрейцер схватили со стола подвернувшиеся бумаги и стали обмахивать его с двух сторон, как индийского магараджу. Эта процедура продолжалась до тех пор, пока Задолбаев не пришел в себя окончательно и не потянулся к трубке.

Два огонька одновременно вспыхнули и потянулись к нему. Задолбаев прикурил, затянулся, зашелся кашлем, похожим на лай простуженного бульдога, потом опять издал вопль, которому позавидовал бы и тираннозавр, развалился в кресле, сделав прогоняющий жест, и принялся пускать в потолок густые клубы дыма.

Страшной не преминул воспользоваться заминкой и наполнил стаканы по третьему разу. Схватив свой стакан, он повернулся в сторону Задолбаева, быстро пробормотал: «Ваше здоровье!», затем опрокинул содержимое стакана в себя, ни с кем не чокнувшись, и занюхал галстуком. Затем засунул кончик галстука в рот и стал его жевать – должно быть, спьяну.

За ним потянулись и другие. Чокаться тоже не стали – и так все были уже чокнутые. Генерал ухарски опрокинул в себя стакан и скроил зверскую рожу. Закусывать не стал, только выдохнул с эффективностью василиска. Розенкрейцер, зажав пальцами нос, с бульканьем выцедил свое и набросился на балык. И только Задолбаев, которому после перенесенного катаклизма море было по колено, выпил безо всяких церемоний, как воду, даже не изменившись в лице.

– Усе! – просипел он. – Переходим к прениям! Тут кто–то говорил о парламенте? Желаю прояснить этот вопрос. Я разве не говорил, что вся, – повторяю, вся без исключения! – власть переходит в наши руки? И плевать я хотел на все парламенты мира! Их никто спрашивать не собирается! Мне вообще нет никакого дела до их мудрых изречений и красиво построенных фраз, сейчас не болтать надо, а дело делать! С этого момента кончается чистоплюйство и лукавое мудрствование, и начинается диктатура, черт возьми! У–у–у, бараны стриженые, курицы щипанные! – к кому относилась последняя фраза, осталось невыясненным.

– Ага! – сказал Карасявичус глубокомысленно. – Это надо проинтегрировать!

Вообще, генерал считал себя человеком образованным, хотя и не знал ни бельмеса. Но у нас в стране укрепилось мнение, что человек у власти – самый образованный, так что основания для завышенного самомнения у генерала были. Поэтому и всякие мудреные слова генерал вворачивал в свою речь по делу и без дела. Выражения вроде «проинтегрировать» он всегда употреблял вместо «обдумать», «утрясти», «согласовать», и тому подобных. Но на самом деле он знал про интеграл только то, что это загогулина, похожая на… на… ни на что не похожая! На самом же деле генерал частенько пользовался интегралом, хотя и не знал об этом. Именно интегралом он доставал вчера свою упавшую за диван фуражку… На этом его познания в высшей математике заканчивались.

– Проинтегрируй, Георгич, проинтегрируй. Полезно! – Задолбаев окинул взглядом всех присутствующих. – Повторяю еще раз для всех! Власть надо брать железной рукой, раз и навсегда. Или уж совсем не брать! Запомните: грубость всегда принимают за силу. Так что пожестче, пожестче. Не надо стесняться. Побольше драконовских мер «по просьбе трудящихся». На этом вопрос исчерпан. Есть желающие дополнить?

Таковых не нашлось.

– Тогда перейдем к текучке. На повестке дня вопросы: о прессе, о телевидении, и самый главный – о власти на местах. Давайте по порядку.

Водка к тому времени уже закончилась, и Задолбаев наполнил стакан тормозной жидкостью, выпил и не подавился. «Привыкает», – отметил про себя генерал.

– Газетчики всегда стояли мне поперек горла, – сообщил Задолбаев. – Поэтому мне особенно приятно решать этот вопрос. А он состоит в следующем: кого мы сделаем глашатаем нашего святого дела, а кого закроем к едрене фене? Мое мнение: почти все надо закрыть, развелось тут всякого… И зачем только людей читать выучили?! Итак, мое предложение: газета «Правда». Что скажете?

– «Человек и закон», – ответил Страшной.

– «Сельская жизнь», – дополнил Розенкрейцер.

– «Красная звезда», – отозвался генерал, подумал, и добавил: – И «Веселые картинки»! – он очень любил комиксы.

– Детскую прессу трогать не будем, – утешил его Задолбаев. – Дети – цветы жизни, чего с них возьмешь.

Он снова наполнил стакан и опрокинул его в свою необъятную глотку.

– Ну что, больше предложений не будет? Тогда постановляю: остаются газеты «Правда» и «Красная звезда», а так же журналы «Человек и закон» и «Сельская жизнь». Остальная пресса закрывается. Итак, я берусь сочинить воззвание к населению, которое означенные издания напечатают в первом же номере.

Теперь перейдем к вопросу о телевидении и радио. Сразу же скажу, товарищи: это самые действенные, но и самые нелояльные органы. Если их прибрать к рукам, то у нас будет абсолютное оружие. Но на них нельзя надеяться. Отсюда следует: телевидение и радио должны быть нашими в кратчайшие сроки. Это самая первая наша операция. Витольдас Георгиевич, телевидение я поручаю вам. Вы у нас, вроде, в таких делах специалист?

Генерал вспомнил Вильнюс и густо покраснел.

– Что я должен делать? – спросил он растерянно.

– Он у меня еще спрашивает! Будто не знаешь! А кто телецентр захватывал? Пушкин?

– Так там я действовал по прямому указанию Правительства!

– А мое указание чем хуже? Как только закончится совещание, все твои силы направь на штурм Останкино. Захватываете телецентр, приставляете к каждому телевизионщику по автоматчику… Мне ли тебя учить? Подготовите программу, завтра с утра она пойдет в эфир. После нее крутите что–нибудь расслабляющее до самого вечера.

– «Лебединое озеро» подойдет?

– Во–во, в самый раз. Так что до вечера крути это самое озеро. А вечером мы устроим пресс–конференцию и выступим, так сказать, с открытым забралом.

– А если штурм сорвется? – генерал после Н–ска стал много осторожнее.

– А почему, собственно, не удастся?

– Ну, например, они там организуют сопротивление?

– Тогда срубите башню. Хрен с жертвами, я разрешаю. Лучше совсем без телевидения, чем телевидение вражеское. Да, все сказанное относится и к радио. Это тоже на тебе.

– Я догадываюсь. Сделаем в лучшем виде, останетесь довольны!

– Теперь самый важный вопрос: местная власть. Советы, как известно, прогнили и не пользуются авторитетом. Их надо заменить. Поскольку в стране чрезвычайное положение, то и осуществлять правление на местах должны военные комендатуры. Ортскомендатуры, как говорили немцы. Это уже дело для доблестного Малюты Скуратовича.

Страшной поднялся со своего места, поклонился и залпом выпил стакан тормозной жидкости. Задолбаев продолжил:

– Организуйте местные чрезвычайные комитеты. Назначьте комендантов, введите комендантский час. Для патрулирования людей хватит?

– Если не хватит – тогда у генерала буду просить, – Страшной был спокоен и деловит. – Не впервой!

– Лады, Скуратыч. Да, еще: очень важно, чтобы были организованы марши поддержки и демонстрации. Не протеста, естественно. Пусть первые дни коменданты особенно не свирепствуют. Все, что есть на складах – на прилавки. На водку снизить цену!

– Это я и сам знаю, – Страшной делал заметки в своем обширном блокноте.

– Но это только в начале, – продолжал Задолбаев. – Потом новый порядок должен быть введен на полную катушку. Всех прижать к ногтю! За хождение по улицам во время комендантского часа – расстрел на месте без суда и следствия! Действуйте пожестче, еще раз напоминаю. Все мыслимые и немыслимые полномочия вам будут предоставлены. Помни: главное – neues –rdnung!

– Понял, Цербер Йорикович, сделаем! – Страшной закрыл блокнот и закурил.

– Тогда остается один немаловажный вопрос: переговоры с президентом. Мы, конечно, можем и без него обойтись. Но приличнее будет, если удастся перетащить его на нашу сторону. Значит, надо лететь к нему и договариваться. Лететь должны, естественно, все. Назавтра я зафрахтую правительственный самолет. К тому времени дачу оцепят, так что он сможет понять, что мы не шутим.

Совсем забыл. Есть еще одна сила, которую надо обуздать. Это молодежь. Им, конечно, в основном плевать, и это хорошо. А некоторые, вроде люберов, нас поддержат, я уверен. Вот они сами и разберутся с остальными. Еще к этому можно подключить скинхедов. Но смотри! Все сепаратные действия этих молодчиков пресекать в корне!

– Ладно, сделаем, – Страшной сделал пометку в своем блокноте и затянулся сигаретой.

– Да, Скуратыч, еще одно: смотри, команду «α» никуда не планируй, она мне понадобится.

– Зачем? – не понял Страшной.

– А про Пальцина забыл?

– Так это же профессиональные убийцы! Они же там живого места не оставят!

– А ты что же, думал, что я его, Иуду этакого, буду беречь? Все проблемы, связанные с человеком, отпадают после его смерти!

– Вот уж не думал, что вы на такое решитесь…

– А вот решусь! Если бы было время, то лучше бы его захватить, судить полевым судом и повесить на Красной площади, прилюдно. Но ладно, пусть уж в перестрелке погибнет. Я не садист.

Видимо, у Задолбаева с Пальциным были свои смертельные счеты. А кто, собственно, этот Пальцин? Терпение, товарищи, узнаете в свое время. А пока думайте, что хотите…

– Хорошо, – сказал Страшной. – «Альфу» я вам подчиню, делайте с ней все, что вам угодно.

– Ладушки! А теперь, товарищи, осталось только одно…

– Что? – хором поинтересовались все.

– Банкет, товарищи, банкет! Люля–кебаб стынет, тормозуха выдыхается! Кто за то, чтобы не дать продуктам испортиться? Единогласно!

И пошел пир на весь мир. Все позабыли цель, ради которой собрались, и с волчьим аппетитом набросились на еду. Зазвучали заздравные речи, зазвенело стекло, огни в канделябрах разгорелись веселее. Речи становились все развязнее, бессвязнее и бестолковее. Все сильнее мелькали огни перед глазами, над полом поднимался разноцветный дым, а сам пол вместе со стенами начал раскачиваться, как палуба корабля в десятибалльный шторм.

Розенкрейцер, склонившись над листом бумаги, рисовал быстрыми и сильными штрихами чертика с рогами и хвостом. Судя по тому, что он часто бросал взгляд на подпространство между бутылкой и стаканом, рисовал он натуры. Ведь недаром он рассказывал, что только стоит ему залить за воротник поосновательнее, как он сразу же начинает видеть чертиков. Существо на листе бумаги корчилось и строило рожи, словно живое. Все плыло перед глазами…

Генерал давно уже не принимал участия в пьянке. Все казалось ему каким–то неестественным, как в индийском кино. Мелькание цветных пятен перед глазами становилось все более быстрым, и вот уже видел и генерал рогатое существо с лицом Задолбаева, скакавшее по столу верхом на вилке со столовым ножом в руках, истошно вопившее: «Убью!». И пьяный танкист прошел по залу, приплясывая джигу и крича: «Ура!». И вот уже целая колонна бронетанков с красными знаменами, появившись неизвестно откуда, катилась по столу, сокрушая приборы, в дальний его конец, который вдали превращался в проселочную дорогу и тонул во мраке. Кто–то там, в темноте, невидимый, а потому пугающий, пел захлебывающимся дискантом про священную войну. Во мраке то и дело вспыхивали кровавые разрывы, оттуда неслись дикие вопли, и какие–то колокола бешено звонили набат. Мрак медленно обволакивал все в комнате, и колокольный звон плыл по нему и пах дымом и гарью. А потом колокола захлебнулись, звон задохнулся в удушливых объятиях мрака, и генерал услышал мерный топот многих тысяч солдатских сапог. Ничего больше, только мерный топот и сплоченное, хищное дыхание толпы безжалостных убийц…А потом все потонуло во мраке, и генерал сполз под стол.

Мрак спустился на глаза. Он был плотный и непробиваемый, словно в лицо плеснули битумом. Сквозь него не пробивался ни единый лучик света, ни единый звук. Генерал лежал и слушал эту тишину, мрачную и густую тишину. Он не слышал уже, как в зал ввалился адъютант, как стал он причитать и проклинать свою судьбу, как взвалил генерала на плечи и вперед ногами потащил его в кабинет, не забыв при этом вытащить из ящика пару бутылок. Генерал не слышал, как скрипнула дверь, не почувствовал ни единого толчка, пока адъютант волок его, как бревно, вверх по лестнице. Когда же адъютант доплелся до кабинета и бухнул бесчувственного начальника на тахту, генерал стал понемногу прозревать. Серый, как бетонная стена, лучик света и неясный еще, неосознанный звук стали пробиваться сквозь слой битума на генеральских веках…

Адъютант стащил с генерала китель, поставил перед ним бутылку и стакан, а сам, украв из ящика стола сигару и прихватив вторую бутылку, вышел в приемную, уселся за свой стол, налил по маленькой и стал вспоминать молодость.

… Вставала перед его мысленным взором родная деревня, разбитая дорога, уходившая в поле, по которому так здорово было бегать босиком, околица и огромный, невообразимо широкий горизонт, дымчатой прозрачной лентой опоясывавший небосвод. Старая покосившаяся водонапорная башня, которую все в деревне называли Пизанской, тракт в райцентр со старинным, покосившимся и облезлым знаком неизвестной уже принадлежности при въезде в деревню… И на сердце адъютанта наползала такая тоска, такая ностальгия, что хотелось одновременно и смеяться, и плакать. И адъютант смеялся, а по лицу его в три ручья текли слезы. И, чем больше он так сидел, тем чаще его рука тянулась к заветному стакану, и через полчаса адъютант был уже совершенно пьян. Последнее, что предстало перед его затуманенным мысленным взором, был старый дом у околицы, резные наличники на окнах, подсолнухи в палисаднике, кружевные занавесочки, старое, до боли в сердце знакомое крыльцо, в котором каждая досочка каждый сучок, каждый гвоздик были настолько родными, что в носу щипало, а слезы сами брызгали из глаз, а сердце млело и таяло, как свеча… А на крыльце стояла женщина в черной одежде, закутанная в шаль, с пожилым, морщинистым и таким добрым лицом – его мать. Адъютанту казалось, что лицо это плывет и изменяется, превращаясь порой в сгусток чистого света, и он с ужасом осознал, что совершенно не помнит лица собственной матери. Давно уже ее не было на свете, а он все не мог забыть, как она стояла на крыльце, когда он на старом председательском газике уезжал в город, в военное училище, и смотрела ему вслед. А над домом сияла, как доброе предзнаменование, радуга. Давно уже скрылась за поворотом Пизанская башня, а радуга все сияла на небе. Так детство не хочет отпускать повзрослевшего ребенка во взрослую жизнь, но все зовет и манит своими сказочными переживаниями, которые не даются никому, кроме ребенка. Для всех остальных там – пустота…

А потом радуга погасла, и осталась только пыль из–под колес газика и серая дорога, извилисто уходящая вдаль – дорога в никуда. Ничего там теперь не было, только покосившийся крест над заросшим сорняками могильным холмиком, и осиротевший дом, пронзительно и обличающе глядящий на дорогу, ставшую непроезжей, пустыми заколоченными окнами – прошлое, которое не забывается и зовет к себе, но которое невозможно воскресить. Адъютант уже давно жил в городе, но прошлое не отпускало его, не давало спать ночью и свербило днем суетливой щекоткой где–то во внутренностях. Конечно, жизнь в больших городах имеет свои преимущества, но так порой хочется пробежаться босиком по набухшей от росы траве…

Адъютант выцедил из бутылочного горлышка остатки забвения, и упал лицом на стол.

• • •

…Генерал лежал на диване. Серый рассвет потихоньку набухал на небе, скупо бросаясь лучами через бархатную штору. Бутылка на столе уже поблескивала в этих лучах. Пыльная дорожка света пролегала, светясь и переливаясь, от щели в шторе к углу кабинета, и терялась там в хитросплетениях пыли. В помещении стоял густой, липкий и затхлый запах, но генерал не реагировал ни на запах, ни на свет. Темная пелена тяжелого алкогольного забытья отрезала его восприятие от реального пространства и времени. Генерал лежал, как парализованный, и грезил наяву.

Генерал потом никак не мог понять, был ли это сон или видение, сошедшее на него, наитие, подвигавшее его на экзерсис…Сначала генерал не видел ничего. Затем через вату в его ушах начали прорываться неуверенные и неразборчивые пока звуки. Генерал напряг слух и вздрогнул, услышав. Слишком неподходящими были эти звуки для и без того нехорошего настроения. Это был плач. Медленный и печальный, без просвета и конца, как осенний дождь. Нестройные звуки, исходящие слезами и терзающие железными когтями душу, шли отовсюду. Постепенно генерал стал ощущать и запахи. Только запахи эти тоже были непривычными и странными – запах ладана и свечного воска, этакий сладковатый церковный запах. Генерал как–то был в церкви, и эти запахи врезались в его память сразу и навечно. А плач становился все сильнее, все больше голосов становилось в этом скорбном хоре – тяжелый плач, плач страны по своим загубленным сыновьям. Волны его накатывались на генерала, навевая грусть и тоску, и откатывались, не оставляя ничего, ибо ничего кроме него не было на свете. От осознания этого душа трепетала и исходила мурашками.

Затем к плачу стали примешиваться и другие звуки. Неземные какие–то голоса пели торжественную, печальную, и вместе с тем невообразимо прекрасную мелодию. О вечном блаженстве, о бренности земного бытия. Голоса звучали все сильнее, и далекий рокот под куполом доносил до ушей могучий резонанс. Певцам отвечал другой голос, низкий и сумрачный. Хотя генерал и не понимал, о чем идет речь, тем не менее слышимое наполняло его трепетом. Было во всем этом что–то сильное, неумолимое и непреклонное. И эти два звука – низкий, потусторонний и подземный какой–то голос и неземной ангельский хор – находились в противостоянии и диссонировали друг с другом, но была в этом диссонансе дикая, непостижимая простым умом гармония, которую трудно описать, но которую чувствуют все… Потом все стало накладываться само на себя, превращаться в какой–то неясный шум и затихать.

Тишина продлилась недолго. Вскоре новые звуки разнеслись кругом, на этот раз звуки более веселые – звон бокалов, бульканье водки, изливающейся из бутылок, и речи… Генералу стало противно. Не потому, что накануне он и сам порядочно выпил, а просто потому, что пир на чьих–то костях противен сам по себе. Куча родственников, знакомых, а порой и совершенно посторонних людей слетается в скорбную обитель, чтобы на осколках чьей–то несчастной жизни нажраться на дармовщинку и налопаться бесплатной водки. Если при этом и говорятся прочувствованные речи, то верится в них с трудом, потому что говорятся они не в первый и не в последний раз, да и нет в них ничего. По большому счету все хотят только одного – развлечься, а родственники покойного не препятствуют этому, так как и сами хотят забыть свое горе. Дико и ненормально. И откуда только взялся этот дурацкий обычай, чтобы встречать и смерть, и рождение совершенно одинаково – пьянкой? Впрочем, как живем – так и умираем. Если мы ничего более в своей жизни не заслужили, то так нам и надо.

А потом генерал услышал звук заколачиваемого гроба. А потом – стук комьев земли по его крышке… И генерал проснулся в холодном поту и совершенном потрясении. В дверь стучали, сильно и настойчиво.

Генерал начал продирать глаза. Стук становился все сильнее. И тут сквозь завесу тишины ему вдруг померещился гнусавый вопль Задолбаева:

– Кто вы такие?!! Какое вы имеете право?!! Я неприкосновенен!!! Отпустите немедленно!!! Куда вы меня тащите?!!

Генерал понял все. Он достал пистолет из кобуры и принялся вертеть его перед невидящими глазами. По закону жанра пистолету сейчас предстояло выстрелить…

Медленно, но не дрогнув, генерал поднес пистолет к виску, сосчитал до десяти и спустил курок.

Тонкая струйка воды ударилась об висок генерала, не причинив ему никакого вреда.

Тогда генерал встал, поправил китель и шагнул к двери, в которые сквозь разбитые филенки уже входили люди со скрещенными на груди руками, в белых халатах и со смирительной рубашкой…


Глава четвертая,

В которой все становится на свои места.

…У

тро выдалось серым и безысходным каким–то. Солнце, еще не встав по–хорошему, угрюмо просвечивало сквозь тонкую дымку облаков, а туман был такой густоты, что цеплялся за одежду. Приближалась осень, и природа репетировала осеннюю скуку.

Где–то вдалеке шаркал своей неугомонной метлой дворник. Время от времени шарканье затихало – когда дворник сворачивал козью ножку, прикуривал или просто смотрел на небо, а потом возобновлялось вновь в ускоренном темпе, наверстывая упущенное.

Шарканье метлы раздавалось возле большого серого здания, окруженного кованой решеткой. Такая же решетка красовалась и на окнах здания. Неопытный глаз смог бы увидеть в этом заведении тюрьму, но это было не так, хотя по характеру осуществляемой деятельности здание было немного сродни тюрьме.

Здание находилось в большом диком сквере, в который упирался своим концом переулок. Точнее, даже не переулок, а аллея, так как по обе стороны проезжей части, отделенные от нее каменным бордюром, росли развесистые клены, такие густые, что местами закрывали небо.

Вот уже тридцать лет, как дворник каждый день, с утра пораньше и ближе к вечеру, выходил на эту аллею, вооруженный метлой или лопатой – смотря по времени года. Он так привык к этому месту, что не променял бы своей метлы даже на царский скипетр. И аллея привыкла к нему, а деревья, словно уважая святой и великий труд, старались облетать постепенно, чтобы не создавать затруднений, а зимой, когда шел снег, закрывали своими ветвями дорогу и не давали метелям заметать территорию.

Благодаря этому работа у дворника была не особенно обременительная. Небольшая территория, которую он чистил достаточно быстро, обеспечивала ему массу свободного времени, которое он тратил, как хотел, а глухость и захолустье места его работы делали жизнь плавной, неспешной и лишенной различных зигзагов. Жил дворник здесь же, в небольшой сторожке. Запросы у него были минимальные, большую же часть свободного времени он посвящал чтению и раздумьям, а когда читать не хотелось, просто спал. Летом он любил вылезти на крышу вечерком, раскочегарить самовар и пить обжигающий чай, созерцая огромный багровый шар, который медленно погружался за линию горизонта.

Иногда к нему присоединялся садовник, который работал в сквере перед зданием, не менее романтичный и мизантропичный, чем сам дворник. Тогда на крыше вместо самовара оказывался пятилитровый бидон с пивом, из которого друзья потягивали по очереди через край, ведя непринужденную беседу, в которой главное место отводилось не словам, а промежуткам между ними. И любой проходивший мимо человек мог видеть две согбенные фигуры на фоне заходящего светила, по соседству с облупленной печной трубой…

Шло время. Старели дворник и садовник. Зима сменялась весной, потом приходило лето, безо всякого предупреждения налетала зима, которая в свое время неохотно уступала место весне – словом, все шло своим чередом по наезженной траектории, не сворачивая и не ошибаясь. Но дом и аллея перед ним оставались такими же, как и прежде, словно над ним было не властно время. Менялись люди в доме, менялось начальство дворника и садовника, но дом, такой же мрачный и угрюмый, даже не собирался менять свой облик. Он смотрел в сквер своими зарешеченными глазами–окнами, и ни на них, ни на стенах, украшенных лепниной в стиле «барокко», не было заметно ни малейшего следа прожитых лет.

Итак, как уже было сказано, утро было промозглым, как это случается в августе. Это была погода того самого сорта, когда кусты и деревья в тумане кажутся необычными и волшебными, когда кажется, что за каждым из них прячется кто–то таинственный, а душа так и исходит предвкушением чуда.

Дворник все шаркал метлой в полном одиночестве, сгоняя в кучу нападавшие за ночь листья. Звали дворника Матвей Кузьмич Спиртовоблинский, а здание за его спиной именовалось психиатрической клиникой номер шесть.

Опавшие листья тихо шуршали под метлой. Их было немного, и дворник, согнав их в кучу, прислонился к дереву и стал слушать тишину. Это тоже было одним из любимых его занятий, хотя дзен–буддистом он и не был.

Тишина была полной. Настолько полной, что звенело в ушах. Только в ветвях шелестел еле слышно ветерок, а вдали, где–то там, коротко позвенькивала невидимая в тумане птичка. Впрочем, не будь тумана, у дворника все равно не было бы шансов ее рассмотреть, ведь она наверняка была не больше воробья. До чего же было приятно вот так стоять, сознавая, что никто тебя не услышит и не увидит! Примерно так же, как приятно осознавать, что твои мысли никто подслушать не может, а потому и думать можно о чем угодно и сколько угодно.

Клиника была далеко от города, поэтому постороннего шума здесь почти не было, разве что проедет какая–нибудь заблудившаяся машина, или проскрипит, шурша подагрическими покрышками и вздыхая прокуренными тормозами, старый полуразвалившийся автобус, везя усталых жителей Подмосковья в родные пенаты после очередного изнурительного набега на московские магазины. Пешком же здесь вообще никто никогда не ходил.

В глубине аллеи послышался тихий шорох. Дворник насторожился и посмотрел на часы – было четыре минуты пятого. Шорох постепенно оформился в шаги не спеша идущего человека. «Кого это, интересно, несет в такую рань», – подумал Спиртовоблинский, и достал из кармана кисет с табаком. Прислонив к дереву свою метлу, он присел на бордюр и стал сворачивать козью ножку.

Шаги становились все определеннее и ближе. Потом в тумане появился силуэт. Кузьмич с интересом смотрел на него, пока силуэт не оформился в человека небольшого роста, в плаще, широкополой шляпе и с тросточкой в руках. Подождав, пока тот подойдет поближе, дворник поднялся навстречу. Он узнал идущего: это был кандидат медицинских наук, врач–ординатор клиники №6 Михаил Сергеевич Психоделический. Кузьмич частенько разговаривал с ним по утрам, когда тот шел на работу.

– Здравия желаю, Михал Сергеич, – Кузьмич спрятал недокрученную козью ножку обратно в кисет. – Не угостите ли работника метлы и лопаты цивильной сигаретой?

– Доброе утро, Кузьмич, – Психоделический приподнял шляпу и деликатно раскланялся. – Угощайся! – и протянул пачку «Примы».

Дворник достал из пачки сигарету, размял ее, сунул в рот и чиркнул спичкой.

– Спасибо большое, – сказал он, затянувшись и закашлявшись. – Кхе–кхе! Совсем отвык от нормальных – все самосад да махорка… Кхе–кхе!

– И куда ты, Кузьмич, деньги деваешь? Вроде, и платят тебе ничего, что ж на курево–то не хватает?

– Деньги – это вода, в карманах не задерживается, – философски заметил дворник. – На еду потратишь, на одежу – глядь, и нет денежек! А если и останется что – книгу хорошую куплю, больно читать обожаю. Иногда в ущерб желудку…

– Странный ты какой–то дворник, – задумчиво проговорил Психоделический.

– Оттого и дворник, что странный, – отвечал Кузьмич, усмехнувшись. – Я думать люблю, а какое, к примеру, на заводе думанье? Там за тебя начальство думает. На твою долю только и достается, что размышления на тему: «Как напиться, чтобы мастер не засек?» Или, например, ждешь – не дождешься перекура, и все для того только, чтобы в домино пару раз сгонять. Разве это жизнь? После работы – только что спать, ни на что другое фантазии не хватает, всю конвейер сожрал. Ну, или водку пить в подворотне. В лучшем случае – ресторан, если карман позволит. А утром – опять на работу…

– А здесь что? Разве дворник – сугубо интеллектуальное занятие? По–моему, тоже задумываться особенно не о чем, маши себе метлой – вот и весь техпроцесс!

– Ну, нет! Во–первых, я сам себе хозяин, – начал загибать пальцы дворник. – Отмахал метлой – и свободен, вали на все четыре стороны и делай, что вздумается. Во–вторых, над душой никто не стоит, «ценных руководящих указаний» не дает. И, в–третьих, посмотри сам: красота, покой и тишина! Что еще думающему человеку надо? Только две вещи: пожрать, и чтоб не доставали…

– А ведь ты прав, – заметил Психоделический. – если б мне, как ты выразился, «пожрать, и чтоб не доставали» – так я бы за полгода диссертацию накатал!

– И так накатаешь, Михал Сергеич, ты у нас мужик башковитый, с тобой и поговорить интересно.

– Да я, в общих чертах, уже… Кстати, с тобой тоже не соскучишься, даром, что дворник. Вот только одно мне непонятно, – сходу перешел Психоделический на другую тему. – Вроде, все при тебе: умный, статный, непритязательный в еде и быте. Так чего же ты один живешь? Ведь тебе, наверно, уже шестьдесят…

– Не шестьдесят, поднимай выше, скоро шестьдесят четыре стукнет. А что один… Ну, это материи тонкие. Да мне и так неплохо живется. И поздно уже.

– А в молодости? Что ж ты время–то упустил?

– В молодости – это целая история, – сказал дворник, затянулся и посмотрел куда–то в сторону, словно хотел увидеть там свои быстро убежавшие, непрожитые толком годы. – Жизнь я прожил долгую, много всякого видал, такого, что тебе и во сне не приснится. А вот бабы такой, чтобы не на ночь, а на всю жизнь, как–то не встретил. Однобокие они какие–то. Все в карман смотрят да на плечи – чтоб чином повыше. А чтобы в душу кто заглянул – нетушки! Вот плюнуть – это завсегда пожалуйста. А так душа – субстанция, не имеющая ни малейшей материальной ценности и пригодная только для того, чтобы использовать ее как урну для чужого хлама. Чина я не выслужил, а карман у меня всю дорогу дырявый был – я же в детдоме вырос. Вот и нету любви! А так просто я не умею.

– Да, не повезло тебе, – сказал Психоделический, и на душе у него стало полегче. Он даже со стыдом подумал, что использует сейчас душу дворника как раз по тому самому назначению, что он и указал.

– Чего это – не повезло? – искренне удивился дворник. – Что в детдоме вырос? Так это и к лучшему: родителей хоронить не пришлось. Я по приятелям знаю, каково это, когда родной человек помирает.

– Я не об этом, – пояснил Психоделический. – Что в детдоме рос – это к лучшему, хоть жизнь узнал. Не из парника вышел! Я о том, что ты всегда один. Нехорошо это, Кузьмич!

– Привык я. Всю жизнь как волк–одиночка. И тяжело, и легче – с другими делиться не надо, все тебе. Еще в детдоме у меня такая штука проявилась. Ни с кем не сходился, прямо как волчонок. А как война началась – на заводе вкалывал, в четыре смены и без выходных. Напашешься – и спать, даже домой нет сил дойти, не то что общаться. Потом на фронт сбежал, повоевал, было дело. Только и там такая же история: только сойдешься с кем–нибудь – глядь, а его уже убили. Хорошие люди почему–то скорее под нож попадают, такая вот скотская закономерность. А сволочь всякая, мразь и шпана – те живут и в ус не дуют. Им и деньги, и слава, и бабы толпами, только что птичьего молока нет, не изобрели еще. Правильно народ говорит: навоз по верху плавает!

– Да понимаю я, Кузьмич, не горячись!

– А я и не горячусь. Так вот, значит. Хороших людей рядом нет, с кем же общаться прикажете, с особистом, что ли? Он–то завсегда рад пообщаться… Может, просто я такой невезучий. Ну, а после войны ушел в раковину, в берлогу. Берлога отдельная была, мне ее, как орденоносцу, выделили. Вне очереди. И на том спасибо… Соседи все важные, со мной и разговаривать не хотят, плебей я для них. Да и мне с ними неинтересно, никогда мещанская жизнь не привлекала. Не умею я ихние разговоры поддерживать. Они меня не замечают, и я плачу им тем же… Вот так и получилось, что я никому не нужен.

– А разве жену обязательно из соседей выбирать? – усмехнулся Психоделический. – Вон после войны сколько женщин свободных было – лопатой греби. На шею вешались кому угодно, только бы замуж выскочить.

– Вот именно – выскочить. Если женщина стоящая, то за ней всегда очередь, а если так себе – то мне до нее дела нет. Разборчивый я. Женщине еще здорово надо потрудиться, чтобы мне понравиться. А так просто, для штампа – мне–то это зачем?

– Да, – согласился Психоделический. – Дела… – и задумался о чем–то своем.

– Ладно, Михал Сергеич, замнем для ясности, – дворнику, как человеку проницательному, было вполне ясно, что и у Психоделического не все в порядке на этом фронте.

На этом разговор усох. С пару минут они просто стояли и курили, а затем дворнику это надоело. Сменим тему, подумал он, и проговорил:

– Ты лучше скажи, чего это тебя на работу несет ни свет, ни заря? Ты ведь, вроде, в отпуске? – он отбросил в сторону непогашенный окурок.

– Осторожнее кидайся, – заметил Психоделический. – Еще пожар устроишь!

– А! – махнул рукой дворник. – Все равно литья жечь надо. Так какое дело спать не дает?

– Отпуск… – проворчал сварливо Психоделический. – Да разве у нас отпуска бывают? Вызвали по телефону среди ночи, ничего не объяснили… Я только и понял одно – случилось какое–то ЧП.

– Не ЧП, – усмехнулся дворник, – А ГКЧП!

– Чего?! – Психоделический крутанулся на каблуке и уставился на дворника. – Что еще за ГКЧП? Ну–ка, Кузьмич, рассказывай!

– А больно я знаю. Мне никто подробно не докладывает. Что слышал – то и говорю.

– Ну, хоть в общих чертах расскажи!

– Да все, как всегда. Шизики ведь! Только на этот раз они что–то совсем уж дурацкое учудили. Вы идите лучше, вам начальник расскажет. Начальство – оно ждать не любит!

– Ладно, Кузьмич, счастливо трудиться, побегу, – Психоделический опять приподнял шляпу.

– Постой, Михал Сергеич, – остановил его дворник. – Дай еще сигарету, на потом!

– Бери всю, у меня еще есть, – Психоделический протянул пачку.

Какое–то подозрение, засев в голове, как гвоздь в мягком месте, заставляло его поторопиться, и он вприпрыжку двинулся к зданию.

…Всю ночь на четвертом этаже больницы горел свет, клиника жила своей ночной жизнью. Ни на минуту не смолкает в ней этот неумолчный ритм, ни на минуту хмурые санитары и усталые врачи не покидают ее коридоры, сменяясь точно по расписанию, как часовые на посту. Скука и сон витают по ее бесчисленным переходам, носимые ветерком многочисленных вентиляторов…

В самом конце коридора, по потолку которого извивается люминесцентная змейка, находится кабинет главного врача. Он представляет собой забавную смесь роскоши и убожества. Там находится стол, два или три стула, кресло, несколько шкафов с документами, в том числе один несгораемый, и пара плохих репродукций. Вся мебель финская, а несгораемый шкаф – «Манлихер», довоенная модель. Но в то же время – на потолке лампочка без следов абажура, свисающая на витом проводе, стол потертый и скрипящий – на нем чаще сидят, чем пишут, на полу – отечественный материал, называемый по недоразумению линолеумом. Стены кабинета отделаны мореным дубом, но дуб этот во многих местах потерт и испорчен побелкой, возле двери выщербина с торчащими щепками – ударили сейфом, цвет довольно блеклый вследствие предельно длительного нахождения на стенах. Словом, весьма колоритный интерьер. Впрочем, работать было можно, хотя чего–то не хватало. Может быть, некоторого уюта?..

Над столом, над креслом главврача, кусочек стены сохранил относительно нормальный цвет. Там когда–то висел портрет генсека, но после смерти Брежнева, когда страна начала менять своих лидеров, как перчатки, главврачу надоела эта карусель с портретами, и с тех пор там ничего не висело.

Главврач уже довольно давно работал в клинике. Сразу после распределения в институте он попал сюда, и работал здесь всю жизнь – сперва простым врачом «на подхвате», а потом – и главным. Говорят, если всю жизнь работать с чокнутыми – и сам в конце концов чокнешься. Может быть, что так оно и есть. Но главный счастливо избежал этого нелицеприятного обстоятельства, и чокался только на праздниках, и то в меру. Он был, за исключением нескольких вполне простительных странностей, совершенно нормален. Да и, если сказать по правде, не так уж много осталось в больнице настоящих сумасшедших. Правда, и не так, как в печально известные годы, когда найти в психушке психа было настоящей проблемой. Теперь основным диагнозом здесь было банальное «delirium tremens», то есть, по–простому, белая горячка. Народ спивался со страшной силой…

Но, хотя классических буйных в клинике и было немного, проблем все же хватало. Только исходили они не от «ограниченного контингента», а от молодых врачей–новаторов, которые мнили о себе черт знает что. Хотя бы тот же Психоделический – ведь только–только выучился, а уже чуть ли не Фрейдом себя возомнил.

Главврач нервно ходил по кабинету и курил сигарету за сигаретой. Нервы совсем расшатались. Но и было от чего – стоило только вспомнить вчерашнее. Главврач бросил взгляд на конторку, на которой лежала объемистая папка с надписью: «М. С. Психоделический. Лечение больных психозом мании величия путем погружения их в адекватно адаптированную среду. Диссертация».

«Ну, Психоделический, не видать тебе докторской степени, как своих ушей! Это уж я тебе могу пообещать, – думал главврач. – Психиатрия – наука серьезная, здесь ломом и кувалдой не орудуют, клин клином не вышибают, и вообще… Ох, и намылю я тебе шею!»

нет больше смысла скрывать. Звали его Глеб Семенович, а фамилия его была… Как вы думаете? Точно – Пальцин! Да, да, тот самый Пальцин, которого Задолбаев собирался повесить на Красной площади!

В таком случае, напрашивается риторический вопрос: так кто же, в таком случае, наши главные герои? А все они как раз и были теми самыми «больными с психозом мании величия», которых Психоделический собирался лечить, погружая в «адекватно адаптированную среду»!

Концепция лечения была проста, как все гениальное (или бестолковое). Психоделический, придя в клинику, представился пациентам, как «командир земного шара» (то есть, попросту, втерся в доверие сумасшедшим, представив себя таким же). У него сразу же нашлись «единомышленники» – мы с ними уже знакомы. Всех их «командир» расставил по постам в своем «правительстве», выделил кабинеты, ну и все такое. Пальцин, видимо, был слегка шокирован такими делами, а посему сопротивлялся слабо. В конце концов, ему даже пришлось подыгрывать, так как, в представлении сумасшедших, он был каким–то помощником «президента», то есть, и он оказался в доверии у психов (это единственное, за что Пальцин был благодарен Психоделическому). Хотя он и не терял врожденной осторожности: состояние больных постоянно контролировалось под предлогом «медосмотров». Невероятно, но факт – больные начали поправляться, во что Пальцин ну ни капельки не верил. Но, мало помалу, бдительность его ослабла, он успокоился, даже начал собирать некоторым документы на выписку… И тут они устроили такое!..

Пришлось срочно вызывать Психоделического из отпуска. Хорошо еще, что он не уехал на черноморское побережье, как собирался. Именно его–то Пальцин и ожидал с минуты на минуту. Буянов, конечно, усмирили, но предпринимать какие–то другие меры, кроме фиксации пациентов, Пальцин не собирался. Надо же было показать этому «гению» дело рук его!

Было уже полпятого, когда в дверь, чуть не снеся ее с петель, ввалился Психоделический. По всему было видно, что он здорово спешил, но на нем, не смотря на спешку, все же была полная аккуратно выглаженная униформа врача – белый халат, фонендоскоп на шее, а из кармана торчал небезызвестный резиновый молоточек. «Аккуратист, – подумал Пальцин. – Этого у него не отнимешь».

– Что случилось, Глеб Семенович?! – заговорил Психоделический, не успев отдышаться.

– Здорово, «президент», – саркастически усмехнулся Пальцин.

– Что–нибудь страшное? – в голосе Психоделического слышалась тревога.

Все–таки болеет за свое дело, подумал Пальцин.

– Да как тебе сказать, – он закурил и испытующе посмотрел на оппонента – тот корчился от желания узнать. – Ничего серьезного. Если, конечно, не считать, что тебя чуть не свергли…

– О, черт! – Психоделический схватился за голову. До него вдруг как–то сразу дошло, в каком положении он оказался со своими амбициями и диссертацией. – О, черт! Ведь все так хорошо шло! Не понимаю, – он забегал по кабинету, заламывая руки. – Не понимаю!

– Где уж тебе понять, – сказал Пальцин усталым тоном. – Я и то не совсем врубаюсь. Знаю только одно: если бы я вовремя не вмешался, то сейчас Задолбаев расхаживал бы с этим инструментом, – он указал на фонендоскоп. – А ты сидел бы под замком, под семью печатями.

– Даже так?! – Психоделический грохнулся на стул, ножки его не выдержали и подломились, и «президент» растянулся на полу. – Но ведь я же все рассчитал! Через неделю курс лечения должен был закончиться! – он словно и не заметил падения. – Через неделю они были бы здоровы!

– А я не знаю, здоров ли ты! – рассвирепел Пальцин. – Да и в своем здоровье, кстати, не уверен. Будь я в здравом рассудке, ни за что бы не разрешил эту ересь!

– Это же была апробация нового метода!

– Не люблю, когда испытывают на мне!

– А я и не на вас! На них!

– Ну, нет! В первую очередь на мне! Я тоже сумасшедший, раз такое дело!

– Кто же знал, что так получится?

– Ты должен был знать. Ты! Ты эту околесину изобрел!

– Но ведь все было нормально!

– Ну, знаешь… Как говорится: конец – делу венец. А я тебе даже поверил… – Пальцин успокоился, уселся в кресло и уставился в потолок.

Чувствуя, что гроза миновала, Психоделический подошел к столу и тоже уселся – уже осторожно – на оставшийся неповрежденным стул.

– У каждого метода вначале бывают накладки, – сказал он примирительным тоном. – Вы бы, чем ругаться, ввели меня в курс дела. Я же еще ничего не знаю!

– Сейчас узнаешь, – пообещал Пальцин и, не торопясь, изложил историю «переворота». Пересказывать ее нет смысла – она была уже приведена выше. По мере течения рассказа Психоделический то бледнел, то краснел, то заливался смехом.

– Черт знает что. Хотя занятно, конечно, – заметил он с облегчением, кода рассказ подошел к концу. – Неплохой роман можно сообразить. Или уж повесть, на худой конец…

– Ага, так занятно, что не знаешь, чем заняться, – съязвил Пальцин.

– Ну, Глеб Семенович, это же еще не конец света!

– Конечно–конечно. Не тебе отвечать, не у тебя голова болит.

– Учудили, ничего не скажешь. Прямо дурдом какой–то!

– А ты где находишься, не в дурдоме, что ли?

– Тьфу ты, точно ведь!

– Хватит острить. Не время. Пошли лучше, на героев наших поглядим!

И они пошли.

… День пролетел тихо и незаметно. В кабинете главного врача вновь зажегся свет. Пальцин и Психоделический, проведя весь день в палате буйных, сидели и снимали стресс горячим чаем.

– Мы так и не решили, что с ними будем делать, – сказал Психоделический.

– Как всегда, – отозвался Пальцин. – Сульфазин, электрошоки, контрастный душ, депрессанты… Надеюсь, это более действенно.

– Они весь дурдом взбудоражили.

– Вот и займись. Давай–давай, расхлебывай. Сам заварил кашу… Кто учудил – тот и порядок наводит. А этих пока подержим в сурдокамере. Пусть там бушуют.

Сурдокамера – иначе, Камера Тишины – находилась в подвале. Она отличалась тем, что в ней можно было кричать, биться головой об стену, бушевать – и никто снаружи этого не услышит. Звукоизоляция была идеальной.

– Да, – задумчиво произнес Психоделический. – Пусть посидят в Тишине…

Они долго сидели и молчали, попивая чай и дымя сигаретами, глядя в окно, как люди, уставшие после многотрудного трудового дня.

– Знаете, – сказал Психоделический после того, как молчание стало чересчур удручающим. – Мне пришла в голову странная мысль: а что, если сумасшедшие не они, а мы?..

Пальцин молчал, погрузив свой взгляд в багровые лучи заката…

… Весь мир бардак, и люди – пациенты,

И все проходят странный курс леченья.

Но всех излечит поздно или рано

Великий доктор, что зовется Смерть.

… Вся наша жизнь – один большой дурдом!

… Солнечные часы на подоконнике показывали десять часов вечера…

ЭПИЛОГ.

Уж кончен бал. Погасли канделябры,

И, сидя над бумагой, при лампаде,

Держа в руке гусиное перо,

Мы смело ставим точку. Но сомненья,

Всплывая из неведомых глубин,

Терзают мысли откровеньем новым…

И точка превращается в вопрос.

Билли Шейкспирт. «Король и Лира».

Слободской, 1992–2002гг.

# Примечания

1

Раз силы бронетанковые, значит, и машины – бронетанки. Не считайте это в дальнейшем опечаткой…(прим. авт. )

2

Не забывайте, когда это писалось! (прим. авт. )

3

То есть специалисты по взлому сейфов (прим. авт. )

4

Уже устарел. У новых русских есть, наверно, и покруче!

5

Для 90–х годов – сногсшибательная штука!

6

Стругацкие, «Трудно быть богом».

7

Особенно по сравнению с нынешним беспределом…

8

т. е. казнозарядная пушка на поворотной платформе системы фирмы «Carron»

9

То есть перловой кашей.

10

Восклицательный знак означает икоту.

11

На самом деле все было наоборот: это на «Запорожце» стоит силовой агрегат от «Фольксвагена — жука».